Январь-апрель 1943
Когда именно всё пошло не так Загорский не мог сказать.
Может быть, когда он явился на разбитую немецкую базу в надежде на.. да хоть на что-то! Но, может быть, когда он свернул шею Зеленовичу.. Но нет, раньше, сильно раньше. Когда увязался с пакетом и решил рискнуть, когда скинул со скалы Иванова - но и это всё не то! Не то! Где тот первый шаг, с которого всё покатилось и невозможно было уже остановить это падение? Когда он споткнулся, а потом только катился-катился, пока не докатился до самого.. дна.
Вот это его дно?
Грязные вшивые скелеты вокруг, словно селедки в бочках набитые в темных холодных бараках.. Да и он ничем от них не отличается, босые ноги за несколько месяцев приобрели землистый оттенок, руки тоже. Лица он своего не видел, но подозревал, что не сильно отличается от остальных. Такой же снаружи. Почти. Но скоро станет совсем таким же. Если станет..
Это его дно?!
К этому он стремился? К этому шел? Господи, за что..
Как скоро он стал верить в Бога?
Как скоро он перестанет?
Может быть есть - за что? Расплата? Не быстро умереть в ореоле славы, а - так.. Сгнивать, отупевая от холода и голода, от страха, от боли, от.. Много от чего. Но.. за что, Господи? Ведь хотел он как лучше..
Конечно же, когда он удрал из штурмового, прибежал - как собака прибежал! - к этому Юргену, к нему и отнеслись как к собаке. Даже не пристрелили. Он бы согласен! Или нет? Лучше ли смерть, чем всё это?
Юрген сказал, что сохранит ему жизнь и сдержал слово. Ну да, все договоренности были с полковником, которого убило бомбежкой. Нет полковника - нет договоренностей. И самое горькое - что и сделать ничего нельзя. Ну кинулся бы ты на него, и что? Ну пристрелили бы тебя. Нет дороги назад, сам все мосты сжег. Сам. Всё сам.
Попав в лагерь, Гена ожидал, что его будут допрашивать. Ну как же - коммунист, офицер. Он решил, что хрен они от него добьются. Это не облегчило бы его участь, но Загорский все еще был очень зол на Юргена. Этой злости хватило бы, он знал. Может быть Гена даже желал этого - мук, разочарования палачей, яркого конца. О да, он бы с радостью.. !
Да только никому не было интересно ни имя его, ни принадлежность к партии. Проводивший допрос эсэсовец явно скучал, на молчание лишь пару раз ударил, потом сам что-то заполнил и ставил Гену в покое. Не будет яркого конца, а если и будет - даже в том самом очищающем пламени, о котором он так грезил, то через крематории тысячами прогоняют узников. Это не подвиг - рутина. Не будет искупления..
Первые несколько дней он пребывал в некотором оцепенении. Потом снова проснулась злость. И голод. Кормили - если это можно назвать кормежкой - три раза в день. Гене удавалось поесть один раз, или полтора, если он успевал что-то заглотить до того, как один из надсмотрщиков подходил, верно опознавая его среди всех остальных и выбивал тарелку их его рук. Или мог направить в лоб дуло и приказать самому вылить еду. Загорский пытался от него прятаться во время приема пищи, но если это удавалось, его утаскивали в богадельню, как её называли, где сперва с помощью клизмы вымывали все то, что он успевал съесть, а потом всё тот же надзиратель принимался охаживать Геннадия по почкам.
Через какое-то время он заметил закономерность, утром, до работы еду у него отнимали меньше всего. Ну понятное дело, чтобы мог работать. А вот отужинать так ни разу не пришлось. Кроме тех случаев, когда из него весь его ужин вытащили. А впрочем нет, один раз..
Гена лежал у стены на своей полке и ему грезилась еда. Чаще всего именно она ему и снилась, да и не только ночью, днем мерещился вид и запах, однажды он на работе кинулся на землю, подобрать камень, который показался ему печеной картошкой... Сейчас ему чудился запах капусты, как готовили в штурмовом.
- Эй, 728!
Это был его номер. Обычно заключенные в Майданеке носили круглые металлические бирки на шее или на руке, но ему вместо бирки еще и выбили номер на груди. Иногда так делали с теми, кого считали неблагонадежными. Знали бы они какая это была ирония!
- 728, ты спишь?
Гена молчал. Он не спал, но старательно плыл в полудреме с запахом капусты. Его потормошили за плечо и зашипели в самое ухо.
- Так, я знаю, ты не спишь. А ну, держи!
Гена наконец повернулся на голос. Это был 433й, тоже русский. Имени и фамилии он не знал, да и самого человека - не то чтобы. И этот неизвестный ему русский сейчас вывалил ему на ладони.. Капуста! Загорский даже дышать перестал, он кинулся на этот холодный, мокрый, вероятно не самую свежую отваренную кочерыжку капусты как на лучшее, что может быть на этом свете. Русский снова зашипел..
- Ты только тише ешь.. А то услышат еще.. И тебе снова влетит, да и мне тоже. И чего они к тебе прицепились..
Кочерыжки уже как ни бывало. Да и маленькая, но сейчас даже она была целым пиром. Правда, к удивлению и радости добавлялась досада, что больше нет..
- У тебя откуда?
- Да моя, с ужина..
Ничего себе, подумал Загорский. А потом представил, сам бы он смог бы отнести кому-то свой ужин. Вот эту самую маленькую кочерыжку взять и отнести? От такой фантазии в животе заныло.
- Ты почему мне принес? Это же твоя порция..
- А что и не принести? А то прицепился к тебе этот Винклер..
Наверное, у него есть способ доставать еду с кухни, решил потом Гена. Иначе - как объяснить поведение 433го? Доброта? Что такое доброта? Нет доброты, есть слабые люди, которые позволяют собой пользоваться. Интересно, еще принесет?
Еще принес. И еще несколько ночей приносил.
А потом кто-то на них настучал, Гену снова вывернули, потом избили и сунули до утра стоячий карцер - узкая холодная комната, где можно только стоять. Попробуешь прислониться, как тут же появляются и орут-орут.. Загорский был так разбит, что в какой-то момент перестал реагировать на крики, а потом на побои. Кажется, он просто потерял сознание.
Его поставили на ноги, а потом вернули в общий барак. Там он узнал, что 433 так и не вернулся, узники говорили, что его застрелили. Неплохая смерть, быстрая, только и подумал тогда Гена. А еще было тоскливо, то ли по тому, что капусты больше не был по ночам, то ли этот русский так его поразил, как ни что давно не поражало. А потом оказалось, что нет - не застрелили, просто дольше других в карцере держали.
- Но кто работать будет! Пришлось выпустить, - смеялся почти беззубым ртом 433й.
Но капусты с того времени не носил. Впрочем, почему-то и к Гене стали меньше цепляться, теперь уже иногда удавалось два раза в день поесть. Вот же - как мало нужно для счастья!
Правда, однажды, эсэсовец все-таки подошел на обеде, встал рядом и потребовал, чтобы Гена вылил еду. Загорский, сам поражаясь своей храбрости, продолжил есть. Тогда на него направили автомат и повторили требование. В животе заныло.. И будто кто укусил его, Гена покивал, а потом резко выплеснул содержимое миски на эсэсовца. Мгновение он будто обрел что-то целостное внутри, какую-то опору, что-то что искал, но не мог найти.. Но в следующий миг его уже куда-то потащили.. Но мгновение храбрости еще окрыляло, давало держаться. Вот он - его шанс, сгореть красиво, очиститься.. Под сапогами что-то хрустнуло.. Это уже был не полет, а какое-то красное болото, где он охрип и от крика, и отупел от боли.. Потом были собаки.. Ему уже хотелось, что бы все - разве вмещается в человека столько страданий? Вмещается и не столько. Этого он тут успел насмотреться.. Но может что-то внутри сломается? Освободит, отпустит? Не сломалось..
Спустя несколько дней 433й ему выговаривал, что он дурак нашел время характер показывать. Подождал бы, потерпел бы, смог бы с ними бежать - план-то хороший, а теперь он и ходить-то толком не может, только обуза при побеге.
Было ощущение, что его предали.. И это в тот момент, когда он кажется понял - как это, когда можешь отдать свой последний ужин ближнему! Он конечно ответил, что ничего, что пусть бегут, что сам он справится... Но знание о чужой свободе жгло изнутри. Почему не он? Где он снова оступился? Вместо сияющей легкости его теперь наполняло что-то черное, тяжелое и холодное. В бараке через один - тоже бежал кто-то, так там половину на утреннем построении казнили. Так и тут.. 433й бежит с другими, а его казнят.. И вот же странно, еще недавно он не боялся смерти, прикоснувшийся к чужой силе и храбрости и будто подпитавшийся о неё, Гена готов был встретить смерть и вытерпеть что угодно. Позже - он уже желал смерти.. А сейчас.. Сейчас от него отвернулись и больше нет ни легкости, ни храбрости, и очень страшно умирать.
Он говорил себе потом, что поступок был верный. Сбежали бы пятеро, а казнили ли бы двадцать-тридцать человек - ведь все правильно? Он говорил это когда всех их пятерых вывели на построении и увели. Днем повесили.
Никто не узнал, что сдал убегающих Гена, но - лучше бы узнали. Пусть бы ненавидели! Пусть бы задушили! Но нет, он оставался один на один с собственной совестью. Сколько людей у него на совести? Жалеет ли он? Глупо жалеть о содеянном, исправить-то он ничего не может. И все же.. И все же да, он надеялся, что если побега не будет, то беглецов накажут, но оставят в живых. Или стоило и им рассказать, что не сам, но что слышал, как кто-то сдает.. Или что сам? Да все уже свершилось.. 433й давно перестал дергаться в петле.
Гена вспомнил, как тот приносил ему капусту по ночам.. А он его убил.
Сколько же страданий может уместиться в одном человеке..?
Вероятно, не бесконечное количество. В какой-то момент все чувства словно подернулись дымкой, от рутины, от голода и холода, да и в попытках скрыться сам от себя Гена начал отупевать, всё больше становясь похожим на бездумный живой скелет, который пока еще имеет силы работать, но уже смирился со своим положением...
[nick]Геннадий Загорский[/nick][status]он любил (себя) и страдал[/status][icon]https://sun9-75.userapi.com/HRCstwA3Gn_clhy3GjqqortWxEK88mGLiumFjg/MUAkHV54giM.jpg[/icon][LZ]<a href="https://swmedley.rusff.me/viewtopic.php?id=277&p=2#p109229">УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ</a><div class="lz-hr"></div><b>Геннадий Загорский</b>, бывший капитан ВВС РККА, командир первой эскадрильи штурмового авиационного полка[/LZ]
