Первые трое суток были самыми тяжелыми. Новая Республика не стала размениваться на мелочи. Никто не стал бы. Прайд это понимал. Суровый закон войны – использовать любую возможность, которая может приблизить к победе. До моральной стороны вопроса становится без разницы. Особенно, когда в плен попадает фигура подобного Энрику уровня, в руках которого сосредоточена вся военная мощь Первого Доминиона. Особенно, когда всё происходит вдали от глаз, в специально оборудованных пыточных, лишённых окон, свидетелей и лишних, особенно любопытных ушей. Энрик знал – чаще история вершится именно так. Не на поле боя, не в масштабных галактических сражениях, а задолго до того, как корабли сойдутся в безмолвном, ледяном вакууме космоса. Вершится грязно, страшно и кроваво. Унизительно.
Попасть в плен к врагу – это последнее дело для офицера. Для солдата. Это ошибка, не сопоставимая с понятием «жить». Позор и чудовищный тактический просчёт. Энрик прожил слишком много, слишком долго он служил во имя флота, чтобы понимать, как это работает. Бесчисленное множество допросов проводил сам, столько же рапортов читал потом и, движимый исключительной логикой, прагматизмом, вершил судьбы пленных. Это дорога в один конец, и никогда иначе. Без вариантов. Теперь и ему отведена роль разменной фигуры. Сколь мерзкое ощущение, столь и заранее проигрышное. Даже если он станет молчать и не идти на уступки. И он молчал. Каменно, стойко, не позволяя врагам вытянуть ни йоту информации, не разрешив хоть на сколько-нибудь влезть к себе в голову. В эмоции. Эти трое суток он жил на точно отмерянной, ледяной ненависти. На безупречной выдержке. На чувстве долга перед государством, которое, в общем-то, предал.
Путь в один конец.
И лучше ему было бы себя устранить. Убить. Сгинуть на своих условиях. Первый Доминион не станет тратить ресурсы даже на человека такого уровня. Слишком неравноценный обмен, неоправданные риски. Он бы поступил именно так. За главнокомандующего, реши Республика пойти на переговоры, она может требовать почти что угодно. А это прямая дорога уравнять шансы в войне. Для Первого Доминиона – из мощной силы, переломившей ход конфликта и отбросившей Новую Республику назад, вытеснив из принадлежащих ей секторов, верный путь к потере превосходства.
Его допрашивали по-разному, а потом третьи сутки аудиенции с республиканцами – включая высокопоставленных военных – сменились тишиной. Одиночеством. Давлением четырёх глухих стен. Его приволокли в камеру и оставили здесь, даже не позаботившись бросить на кровать. Ещё воняло кровью и приторно-сладкой бактой, Энрик не помнил уже, что происходило на последнем допросе. Помнил только, что не сказал им ни слова. В который раз. Говорят, бакта всё вылечит. Любые раны. Это правда. Но не вернёт поруганную гордость, офицерскую честь. И Прайд плевал на своё тело, которое, в общем-то, прожило большую часть жизни. От боли и лишений тяжело в моменте, потом об этом не вспоминаешь. Так устроена психика. Он не мог позволить себе сдаться, не мог подставить своё государство ещё больше, чем уже подставил.
Спустя сутки тишина перестала быть избавлением. Давили стены. Давила одежда, чёрной петлёй сомкнулась на шее неизвестность и стискивала свои кольца, подобно смертоносной змее. Догадка, почему так, пришла не сразу. Да, республиканцы совершенно точно сменили план действий, возможно, могли решить замахнуться на применение чего-то недопустимого для себя. Всё, что происходит в пыточных, остается в пыточных, так ведь? Возможно, нашли вражескому адепт-генералу лучшее применение, нежели ничего не давшие допросы. Разменная монета – вот его роль. Бесчестная и мерзкая. Подлая.
Он сидел на койке, гипнотизируя ледяно-синими глазами стену напротив, снова и снова вспоминая вопросы, которые ему поочередно задавали республиканские дознаватели. Те, которые помнил. По его меркам, эти твари хотели недопустимо много. Их право. Сопротивление славно постаралось, притащив к ним в камеры столь высокопоставленного офицера. Выше Прайда был только Сноук. Наравне с адепт-генералом, стоя с ним на одной ступени иерархии – проклятый, сбежавший Рен, а теперь новая магистр.
Энрик знал всё, что происходило и должно было произойти с Первый Доминионом, через его руки проходило поистине чудовищное количество сверхсекретной информации, всё планирование, все операции, все дислокации, базы, проекты. Больше него не знал никто из первоорденских генералов. И флот Доминиона так кошмарно облажался. Прайд был вынужден признать – его это злило. Дестабилизировало гораздо сильнее, нежели он рассчитывал. Кажется, дознаватели пытались сыграть и на этом. На катастрофических провалах Доминиона. Старкиллер. Теперь вот – и военный триумф Доминиона и его же провал – взятие сектора Спризен и потеря главнокомандующего. Двадцать шестого селона чудовищная хватка Первого Доминиона подобно челюстям сомкнулась на республиканском секторе. Буквально: скоординированная форсированная атака с двух сторон, с двух секторов, не оставляющая противнику никаких шансов. Захлопнулась как огненная пасть, посеяв после себя разрушения, ужас и бесчисленные смерти. Меньше двадцати четырёх стандартных часов потребовалось, чтобы силы Доминиона заняли целый сектор. Это должно было стать блистательной победой. Триумфом. Демонстрацией военной мощи и стратегии. Разрушительной силы, на которую способен новый союзник Осколка. Таковым и стало, но вмешалось Сопротивление, в попытке перевернуть всё с ног на голову. Выбить себе преимущество. У них получилось, с той лишь разницей, что Энрик Прайд предпочел бы сгинуть в пыточных, нежели пойти на малейшие уступки.
У Первого Доминиона на этот счёт было своё мнение. Руководство не собиралось пускать важнейшего военного в неоправданный расход. Военные победы Доминиона были победами Энрика. Вся та сокрушительная мощь, которую Доминион демонстрировал, заключив союз с Осколком и выступив на его стороне – была заслугой адепт-генерала. Он долго к этому шёл. Всю свою жизнь положил на благо военного превосходства, не отрёкся от идеалов Старой Империи, когда многие отреклись. Стоял во главе становления Первого Ордена в Неизведанных регионах, когда военную структуру следовало поднимать не с колен, нет, а собирать из осколков. Из обезображенных провалом военных, из оставшейся техники и кораблей, из полного отсутствия собственных территорий и планет. Из рухнувшей до основания Галактической Империи. Он один из немногих остался из тех имперцев, которые были избраны Сноуком. Пережил почти всех. Забрался так высоко, что после осталась только единственная ступень наверх – на место Верховного лидера.
Прайд был слишком ценным. Всем: своими принципами, своей эффективностью, дисциплиной, методами и тем, что знал своё место, как никто другой из всех этих амбициозных военных, рвущихся наверх, готовых предать всё, даже офицерскую честь и своих сослуживцев. Он был ценнее любых уступок, на которые Доминиону придётся пойти в переговорах, ценнее любых договоренностей, которые будут согласованы. Потому что с Энриком Доминион преодолеет этот удар. Преодолеет и сможет нанести ответный, в будущем, гораздо страшнее и серьёзнее. Преданность Энрика делу была абсолютной.
Это понимали наверху: и в Первом Доминионе, и в Новой Республике.
Именно поэтому его бросили здесь, в одиночной камере, с единственной сломанной лампой под потолком, чей лихорадочный свет резал по глазам. Новая Республика нашла ему лучшее применение, нежели не показавшие себя эффективными допросы. Доминион – вероятно, был готов отплатить спасением за столь абсолютную, на протяжении многих лет, преданность. Кто-то вмешался в судьбу пленного, именно поэтому допросы прекратились. Где-то извне вершилась его судьба. Но то, что не учёл никто из них: в плену Энрик Прайд был мишенью. Его статус пленного вносил такие изменения в его биографию, что вернуться к прежнему Энрику Прайду ему придётся через бесчисленные проверки, испытания, и то это не будет способно в полной мере исправить мысли в головах доминионских военных. На нём теперь стояло клеймо.
Был захвачен в плен прямо во время боевых действий. Прежние заслуги меркли перед этим.
Энрику казалось, он ещё чувствовал металл энергетических наручников, который сомкнулся на его запястьях. Видел лица сопротивленцев. Он никогда не видел их так близко, и это было отвратительное зрелище. И ничего, ровным счётом ничего, не мог сделать. Они позаботились о том, чтобы он не закончил свою жизнь на своих условиях. Чтобы добрался живым до того места, которое ему было уготовано.
Мужчина перевёл взгляд наверх, всматриваясь в свет лампы под потолком. Недостаточно яркий, чтобы ослепить. Недостаточно мельтишащий, чтобы стать назойливым и пошатнуть самообладание. Смутное предчувствие ползало за рёбрами уже вторые сутки. Что-то неминуемо должно было произойти. В ближайшее время, возможно, в ближайшие сутки. Его судьба решится. Наконец.
Он не знал, сколько просидел так, без движения, в задумчивости проводя большим пальцем по запястью другой руки, где энергокандалы врезались особенно сильно. Кажется, там даже остался след, тонкий росчерк давно зажившего за эти сутки пореза. А потом свет, забившись будто в истерике, погас. С шипением полетели искры. Темнота врезалась в глаза. Звукоизоляция в камерах была хорошая, но Энрик безошибочно выцепил звук чьего-то вторжения извне. И не похоже, что нападающих было много. Движимый каким-то смутным чувством, ещё не облекшимся во что-то конкретное, понятное, Прайд слитным движением спустился с койки и занял позицию у двери. Он не знал, кто вносил в происходящее свои коррективы, кто вообще мог обладать достаточной силой и дерзостью, чтобы вторгнуться во владения Новой Республики, в лагерь особо важных военнопленных, но безошибочно догадывался – если он хочет продлить свою жизнь, то последнее, что стоит делать, это оставаться на очевидном месте. На стоящей у стены, привинченной к полу, койке.

Отредактировано Armitage Hux (26-05-2026 09:18:42)

Дюрасталевая стена показалась в мазутной темноте единственной стационарной точкой. Константой, на которую можно было ориентироваться. Прайд прислонился к ней спиной, откинул голову затылком на холодную поверхность. Человеческое зрение – удивительно недооценённая вещь, но стоит его лишиться, однажды оказаться окружённым непроглядной темнотой, и становится понятно, насколько человек мало приспособлен существовать без оного. Остаются слух и неразрывно впаянные куда-то в подкорку и спинной мозг рефлексы. И повезёт, если они есть. Для военного лишиться зрения – чаще обыденность. Прайд не сосчитал бы, сколько раз ему приходилось действовать, как хищнику, в абсолютном, непроглядном мраке. И он ни разу не терял присутствия духа, ориентации в пространстве, всегда действовал четко и последовательно. С поистине поразительным хладнокровием. Энрик всю жизнь был солдатом, офицером. Не штабным, запертом на планете щенком с всего лишь формальным офицерским значком рангов над сердцем. Нет. Он жил, не смысля своей жизни без службы, на самом острие событий, такой, которая в самом деле была способна привести государство к лучшему будущему.
Он никогда не прятался: ни за своих людей, ни за масками и уродливой ложью. Страх перед опасностью в нём был чётко отмерян, дозирован, существовал лишь чтобы не потерять чувство самосохранения. Он никогда не колебался. Этот раз не был исключением, с одной-единственной поправкой.
Время, казалось, превратилось в бесконечное. Секунды, вязкие, тонули в этом мраке и не хотели отсчитывать положенное имя время. Раз. Два. Три. Вдох, медленный выдох. Всё, что адепт-генерал слышал – как ни старался услышать что-то кроме – это собственное дыхание, ровное, четкое, и такое же сердцебиение. Он был спокоен. Выдержан, и, казалось, никакие обстоятельства не могли это изменить. Только неприятное ощущение ползало где-то под рёбрами, кололо кончики пальцев. Интуиция. Эта криффова сука, которая Энрика никогда не обманывала. Не изменяла, безошибочно предвещая то, чего следовало опасаться. И это, крифф побери, было очень и очень плохо. Ещё не осознав, не дойдя до этого мысленно, последовательно, Прайд уже сопоставил подсознательно, на автоматизме: с почти стопроцентной вероятностью, он единственный на этой базе – пленник подобного уровня. И если кто-то вторгся настолько дерзко, настолько чудовищно рискованно, значит, цель оправдывает средства. С какими бы намерениями не пришли эти «гости», их визита стоило опасаться, пока не доказано обратное.
Проблема была в том, что в камере у Прайда не была никаких путей отступления. Он не мог ничего сделать и оставалось только ждать.
Металлический замок, впаянный в монолит двери, сломало с чудовищным скрежетом. Сложило, как какой-то флимсипласт. Догадка молнией пронзила мозг. Прайд не шелохнулся, только почувствовал, как стиснул пальцы в кулак, до боли и впившихся в ладонь ногтей. Неотрывно, до рези в глазах, смотрел на дверь. Её пасть разверзлась светлеющим дверным проёмом, где-то далеко в коридоре изредка мигала сломанная лампа, и этот свет – белый, резкий – будто всполохи молний в грозу, выхватил тёмный, высокий – почти с самого Энрика – силуэт.
Прайд узнал его безошибочно. Не мог не узнать.
Накинутый на голову капюшон, длинная, перехваченная широким поясом, одежда, касающаяся пола и следующая за каждым шагом. Шлем. Точнее будет сказать – маска, сюрреалистически лишающая всего человеческого. Призванная лишать. За ней крылось молодое, весьма симпатичное лицо – Энрик знал, неоднократно видел – но в моменте об этом почему-то не думаешь.
Кайло Рен, собственной персоной. Извечный любимец Сноука, мощный форсюзер, чью Силу и чей разрушительный характер лидер не стеснялся использовать на благо Первого Ордена. Теперь – проклятый предатель. Враг. Ублюдок, который должен быть мёртвым.
Какого ситха его сюда занесло? Что он вообще, бездна его дери, здесь делает?
Прайда приморозило к полу. Он, наверное, был бы рад форсюзеру на пороге своей камеры, но не такому. Если орден Рен пришёл бы по его душу, освободить по приказу Сноука, он смирился бы с этим, вернул бы им потом этот долг, как только был бы реабилитирован и допущен до командования, но не подчиняющийся теперь никому Кайло был страшнее самой чудовищной напасти. Хуже, наверное, только бесчестная смерть где-нибудь в неизвестности. Или от немощи в глубокой старости.
Догадки, бесчисленные, не имеющие ответов вопросы, логические выводы одномоментно взорвались в голове адепт-генерала калейдоскопом. Ясно было одно – Кайло Рен не пришёл просто так, не вломился в это республиканское логово без четко обозначенной цели, и хорошего ждать не приходилось. Поработав с ним однажды, понимаешь одно – он сеет смерть. Хаос. Только в одной ему известной манере.
Что если он, не способный справиться с сильнейшим, с Верховным лидером, не оставил попыток уничтожить верхушку и пришёл за руководством Первого Доминиона, решив начать с самой легко доступной, идеальной и значимой цели? С пленного адепт-генерала.
Что если Рен теперь сотрудничает с кем-то из Новой Республики? Из Осколка Империи?
Что если...?
Кто вообще его информировал? Это было ключевое, то, после чего не составило бы труда раскрутить клубок хитросплетений и заговоров.
– Кто тебя...? – закончить вопрос Прайд не успел. Силуэт одним движением оказался в камере, в мгновение преодолев порог и разделяющее расстояние. Рука в перчатке поймала за горло, крепко. Стиснула трахею, вынудив мужчину поперхнуться воздухом. Энрик дёрнулся, схватил чужое запястье, больше инстинктивно, пытаясь уменьшить давление на горло. Тщетно. Маска с чёрным провалом «глаз» была прямо перед ним. Смотрела бездонной пропастью. Он успел увидеть её так, до пугающего, отчетливо в темноте, что запоздало понял – больше достроила память.
Вот, значит, как видят Кайло Рена его враги. Перед тем, как умереть и сгинуть навсегда в утробе дюрасталевых и бетонных коридоров.
Но Энрик был жив. Всё ещё был жив, даже когда форсюзер прижал его к стене и едва не задушил. Рассчитывай он его убить, сделал бы это незамедлительно. Прайд считал, что вероятнее всего, он не успел бы даже почувствовать, что мёртв.
Зачем-то он нужен был живым. Думать не получалось, в голову втиснулся изматывающий сухой звон, на края зрения стала наползать темнота. Последние мгновения, прежде чем потерять сознание, Энрик потратил на то, чтобы вперить ответный взгляд в чёрное стекло визора. Ледяной и презрительный, упрямый. Пусть парень знает, что ему с ним, адепт-генералом, не справится. Никогда. Даже обладая Силой, даже имея все карты на руках.
Потом всё померкло, поглощенное темнотой, из которой, казалось, не выбраться и которую ни за что не побороть. Энрик, потеряв сознание, обессилел в хватке. Остался, предоставленный чужой воле. Чужому умыслу. Ничего не видел, не чувствовал, не знал, где окажется, очнувшись. Зрение и правда чудовищно недооценённая вещь.

Отредактировано Armitage Hux (26-05-2026 11:50:28)

Бесконечная чёрная воронка выбросила его на поверхность, в какой-то момент перестала быть всем. Когда пришло время. Быть настолько зависимым от внешних обстоятельств, от чужой воли, – отвратительно, на грани с уничижением, но Энрик – был. Осознавал это, ещё толком не придя в себя и ничего не видя. Потом почувствовал. Кого-то рядом. Перчатку у левой стороны шеи, едва касающуюся кожи. Значит, Рен привёл его в чувство также насильно, как и выключил. Самовольный издевающийся ублюдок. Прайд был с ним когда-то на одной ступени иерархии Первого Ордена, они оба напрямую подчинялись только Сноуку, теперь – был много выше. Да, пленный, но всё ещё адепт-генерал, против... кого? Предателя? Проклятого изменника государству? Рен не был ему равным, теперь нет, и не имел ни единого права с ним так обращаться.
Прайд с трудом открыл глаза. Голова после проклятых трюков с Силой будто повстречалась с прямым ударом приклада в затылок. Ломило её нещадно, до тошноты. Мужчина сдержался, чтобы не поморщиться. В плывшем перед глазами тумане видел, как капли чего-то тёмного, густого, падают вниз. То ли с виска, то ли из носа. На пол, раскинувшийся под ногами. Вот проклятье. Ублюдок даже не позаботился о том, чтобы адепт-генерал не свалился на пол, когда его выключило. Теперь приковал к пыточному креслу. Пошевелить руками Прайд даже не стал пробовать, только сжал и медленно разжал пальцы на одной руке, чувствуя, что даже это сделать сложно. Энергокандалы держали прочно, крепко, настолько, что почти до болезненно передавливали запястья.
Монстр в маске нашёлся здесь же. Прямо по курсу. Энрик натолкнулся на него взглядом, когда поднял глаза, против воли пройдясь по фигуре, от тяжёлых сапог до непроницаемых визоров.
– Убери от меня свои руки, – прошипел холодно, цедя каждое слово и демонстративно отстранившись от перчатки, насколько позволяли держащие в кресле ремни. Вскинул подбородок выше, презрительно и надменно смотря на Рена. Будто мог убить не гневом, а презрением. Даже если во всём – начиная нахождением ниже форсюзера, что вынуждало смотреть на него слегка снизу вверх, и заканчивая нахождением здесь, в пыточной камере – он был в заранее проигрышном положении.
Плевать. Имел дело и не с такими ситуациями. Бывали хуже.
Энрик почти не врал себе. Ситуации бывали ещё неотвратимее и страшнее, с той лишь разницей, что тон нынешней встречи адепт-генерал уловил безошибочно: с почти сто процентной вероятностью он не выйдет отсюда живым. И даже покалеченным. Сильно покалеченным. Он будет мёртв. И от осознания этого стало будто легче дышать. Думать. Словно всё уже свершилось.
Оставшееся, отведенное время следовало прожить с гордостью. С честью офицера, не поруганной и не запятнанной. О том, что происходило в голове предателя, Прайд мог только догадываться, какие планы и какая степень дерзости привели его сюда, вынудили вытащить из плена, чтобы посадить в плен новый, но незыблемым для него оставалось одно: он не пойдёт навстречу. Не сделает ни шага, чтобы облегчить ублюдку задачу.
Чего бы ему это ни стоило.
Взгляд более-менее пришел в норму, сфокусировался. Энрик скользнул им предателю за плечо, ненавязчиво осматривая комнату. Пыточная, значит. Старого имперского образца. Злая ирония: во скольких таких Прайд сам проводит допросы, пока служил на благо Империи? Вейдера? Императора Палпатина? Где они все теперь и где он сейчас. Похоже, пришло время и ему самому сгинуть, в руках врага.
– Что тебе нужно от меня, Кайло? – Голова всё ещё плохо соображала, мысли никак не хотели подчиняться, но следовало начать с малого, с того, что всегда работало беспроигрышно: разговорить противника. Вытащить из него хотя бы минимум информации. Энрик был способен делать это в любом состоянии. – Ты не стал убивать меня там, хотя мог. Рисковал при столкновении с республиканцами, насколько форсюзер вроде тебя вообще может рисковать. Притащил в это бездной проклятое место. Приковал?
Кривая усмешка рассекла вечно строгий рот, глаза смотрели настолько безэмоционально-холодно, что, казалось, могли сковать льдом.
– Разменной монетой в каком твоём умысле мне предстоит стать?
Энрик не видел причин торговаться. Пока нет. Существовала цена, которую он был не способен заплатить. Его собственная жизнь становилась ничего не значащей, безликой жизнью военного. Предать государство. Предать Первый Орден, поправ клятву верности и выдав тайны государственной значимости. У Первого Ордена было много врагов. Хотя бы за пару секретов прямиком из уст главнокомандующего враги заплатили бы баснословные суммы. Пошли бы на чудовищные соглашения. С Энриком, прикованном к пыточному креслу, Рен мог требовать что угодно и у кого угодно. Никто из генералитета не знал столько, сколько знал Прайд. Умный, невероятно расчетливо продуманный тактический ход. Вот ублюдок. Оставалось выяснить, кто этого ублюдка настолько хорошо информировал. На то, чтобы влезть без предварительного плана на столь отдалённую охраняемую республиканскую базу, где соблюдаются все протоколы высшей секретности, найти в бесконечном лабиринте коридоров и камер именно ту камеру, где держали Прайда, а потом ещё и свалить, и всё это без тщательной подготовки – на это не был способен, наверное, даже Сноук. Кто-то располагал точнейшей и крайне новой информацией. Информацией на самом острие, на самом кончике происходящих событий.
Кто?
Прайд прищурился, без тени страха смотря на маску перед собой.
– Кто у тебя в новых друзьях, Рен?

* * *

Мазутно-чёрный пол лёг отполированным полотном под подошвы начищенных военных сапог. Каждый шаг отдавался в тишине коридоров закрытой когда-то, а теперь давно заброшенной базы четко, глухо, чеканным стуком каблуков. Хакс шёл, не спеша, прямой пружинистой походкой. Ему было некуда спешить. Уже нет. Не впервой он вершил судьбу чужими руками, писал кровавую историю руками палачей. Убивал тех, кому ещё недавно смотрел в лицо и с кем сидел за одним столом на военных совещаниях, расставляя корабли, флот, живую силу, как безликих пешек, на полотне галактики. Кому пожимал руки и отдавал честь.
Не всем быть королями. Ферзём в голошахматах. Не всем ходить по прямым линиям и по диагонали, уничтожая армию соперника или своих собственных врагов.
Кто-то в какой-то момент должен быть мертв.
Прямой коридор, поворот вправо, ещё двадцать шагов вперед. Остановка, поворот на каблуках на девяносто градусов. Перед ним – дюрасталевая, бронированная дверь, за ней – пыточная камера, в лучших староимперских традициях. Ничего лишнего, только эффективность в самом её кровожадном проявлении. Хакс ввёл код доступа, глухо щелкнули замки, дверь с шелестом уползла в сторону, открывая вид на помещение, где в основном сидели наблюдатели за пытками, где велась звуко- и видеозапись допросов. Со стеклом, прозрачным только для находящегося в комнате. Армитаж сделал несколько шагов вглубь комнаты, останавливаясь у стекла. Протянул руку к переключателю звука, щелкнул им, впуская в тишину комнаты то, что происходило за стеклом. А посмотреть – и послушать – было на что.
Этим утром Рен вышел на связь, тогда, когда Хакс уже начинал думать, что сделка пошла прахом. Он выплатил ему обещанную половину – послал доверенного человека ещё 35-го числа – а после наступила тягучая, бесконечная тишина в эфире. Кайло будто исчез. Растворился навсегда, негласно указывая Армитажу, где его место. Хакс не исключал этот сценарий, более того, он был почти на сто процентов уверен, что Кайло поступит именно так, как поступит, расторгнет договоренность в одностороннем порядке, несмотря на все риски. Был к этому готов, осознавал, но гнев всё равно выжег в его сознании такое страшное пепелище, что генералу казалось в какой-то момент – выдержка у него отсутствует напрочь.
Прайд должен быть мёртв.
Кайло Рен должен подчиняться.
Слишком высокие ставки.
Главнокомандующим, держа в руках всю военную мощь Первого Доминиона, должен быть он – Армитаж, бездна его подери, Хакс. Рыжий генерал, которому в стратегии, в железной хватке, эффективности и безжалостности нет равных. Хоснианский палач, проложивший дорогу к галактической известности тридцати пятью триллионами трупов. Генерал, сделавший Первый Доминион тем, чем он был теперь.
Это только начало. Ещё одна ступень на пути, по бесконечной лестнице, вверх, к уготованному будущему. Тоталитарному, безжалостному, без полутонов и развращающей свободы.
Слишком высок был риск, пойти против всего, даже против Верховного лидера в какой-то момент, против обозначенной стратегии Первого Доминиона, пойти на личную встречу с Реном в конце-концов, но теперь, смотря на прикованного к пыточному креслу Энрика Прайда, охваченного фиксирующими ремнями поперёк тела, с окровавленным лицом и всё такого же неизменно холодного, Хакс почувствовал, как губы начинает искажать усмешка.
Бесконечные годы ожидания, каждый шаг, каждое действие, риск, ненавидимый Кайло Рен, да даже почти убившее генерала ранение, – всё это стоило того. Хакс не ненавидел Прайда так же, как ненавидел своего отца, своих врагов, Энрик вызывал у него совсем иные чувства и эти чувства должны быть мертвы. Как и Прайд.
Как и Кайло Рен, но справиться с Реном – генерал давал себе отчет и признавал, к собственному неудовольствию – справиться будет гораздо сложнее. Армитаж скользнул взглядом по тёмной фигуре форсюзера, задержался на ней, чувствуя, как в груди мучительно тлеют угли чего-то похожего на удовлетворение, ощущение власти, контроля, – заставить Рена действовать в собственных интересах было чем-то вроде принципа, какой-то больной одержимости, – и оттого смотреть на результат, на подчинение было мало с чем сравнимое удовольствие.
Хакс вдохнул, полной грудью, чувствуя, как ребра стягивают бинты, не давая вдохнуть до конца, медленно выдохнул, облизал пересохшие отчего-то губы. Механическим, заученным жестом, проверил пистолет в кобуре у пояса. Республиканский, лазерный, со спиленными и уничтоженными кодами. Взятый на крайний случай. Отвернулся от стекла, сделал шаг, потом ещё шаг и ещё, чтобы через какие-то жалкие мгновения переступить порог открывшейся перед ним следующей двери.
– Вопрос неверный, главнокомандующий Прайд, – изрёк, с медлительностью хищника заходя в помещение, держа руки сцепленными за спиной. Тон – отполированный идеально, как лезвие мономолекулярного клинка, что он всегда прятал в рукаве шинели. Остановился напротив пленного, рядом с Кайло Реном. Плечо к плечу. Немногим ниже роста форсюзера, но генерала это никогда не смущало. Слегка склонил голову набок, осматривая лицо Прайда, придирчиво, с какой-то не то издёвкой, не то сочувствием, достойного монстра. Задержался на светлых глазах.
– Следует спрашивать не «кто», а «почему», Энрик. Как так случилось, что ты тут – на пыточном кресле, вырванный из республиканского капкана, в который сам же и угодил? У тебя было целых двенадцать дней, чтобы подумать. Проанализировать. Почему в друзьях Рена не тот, кого ты ожидал?
Лицо Энрика не дрогнуло. Ни когда генерал Хакс переступил порог, ни когда заговорил с ним. Он лишь смотрел: сначала на Кайло, не моргая, незыблемо, готовый принять свою участь, потом – на вошедшего. Армитаж слегка нахмурился, дёргнул углом рта, будто его мучила зубная боль.
– К слову. Кого ты ожидал?

Отредактировано Armitage Hux (15-06-2026 14:59:29)

За всем стоял генерал Хакс. И как он сразу не догадался. Только эта рыжая сволочь могла пойти на соглашения подобного уровня, ввязаться в грязное взаимодействие с предателем Первого Доминиона прямо перед носом у Верховного лидера, разыграть дрянную ситуацию таким немыслимым образом. Интересно, Сноук знал? Если да, то на каком этапе стал осведомлен? Знал ли обо всем изначально. Знает ли, где сейчас и в чём именно задействован его некогда любимый ученик. Знает ли, что некоторым генералам недостаёт лояльности и верности военной присяге.
Подумать только. В горле у Прайда против воли пересохло, но в голове сделалось ясно, просто. До одури. Так протрезвляет прямой удар в лицо. Или отвратительная новость, факт, после которого уже не можешь думать по-прежнему.
Генерал Хакс пришёл за ним и не похоже, что собирался помочь вернуться к Первому Доминиону и исполнению обязанностей. Пришёл по его жизнь. Вот, значит, как это случится. Энрик иногда думал об этом, как стратег, оценивающий все риски, включая собственное окружение. Включая тех, кто сидел с ним за одним столом на совещаниях, кто отдавал ему честь и выполнял его приказы. Как ни крути, он был Главнокомандующим. Им и оставался. Не все разделяли его взгляды и методы, но из всех генералов и высших чинов только Хакса он расценивал прямой угрозой себе, своему статусу и занимаемому посту. Рена – как угрозу всему Первому Доминиону, но в тени Рена, за его спиной, уродливым кукловодом стоял Сноук, и Энрик не мог настолько рисковать. По сравнению с форсюзерами, стоящими у власти, даже генералы были обычными пешками, хотя бы потому, что ничего не могли противопоставить Силе. Прайд и не собирался. Никогда не хотел. Позже Кайло сам облегчил ему задачу – к какой категории угроз его отнести и какие методы к нему применять – сбежав из Первого Ордена. Оставался Хакс. Стоял сейчас напротив, рядом с форсюзером, которого ненавидел всю свою жизнь, смотрел на адепт-генерала так, будто взглядом – ледяным, уничижительным презрением – можно убить. Энрик взгляд выдерживал, не позволяя ни лицу, ни глазам выразить хотя бы толику того, что ощущал. Нечасто тебя предает сокомандующий, даже если этого предательства ждешь. Нечасто это случается вот так, во время военных действий, республиканского плена, где-то на безызвестной базе в неизвестной части космоса.
Нечасто ощущается именно, как конец. Прайд был матерым военным, опытным командующим, нёс воинскую службу, сколько себя помнил, бывал в горячих точках, когда звание обязывало, и момент, когда всё закончено, мог отличить безошибочно. Но он бы не был настоящим командиром, если бы не попытался изменить обстоятельства на пользу себе. Даже настолько безнадежные.
– Вот, значит, как, – изрёк Энрик, контролируя голос – даже по собственным меркам – просто превосходно. Вышло так, будто это не он сейчас находился пристёгнутым к пыточному креслу. Самонадеянно и неоправданно дерзко? Может быть. Дерзость у Прайда всегда была яростная, острая, била больно, как рассекающий кожу хлыст. Дерзил он редко, в основном потому, что и некому уже. Выше него был только Сноук. – Предатель и...
Он посмотрел сначала на Рена, который так и не снял маску, оставаясь бесстрастным страшным палачом, потом на неподвижного, облаченного во всё черное генерала. Форма выглядела, будто парадная. Новая, с иголочки. Прилетел сюда сразу с официального мероприятия? Немыслимо.
– Или точнее будет сказать, два предателя? Значит, непререкаемая верность военной присяге уже и не по зубам новому поколению. Интересы Первого Доминиона ничего не значат по сравнению с амбициями, тщеславием, жаждой власти. С личным. Так ведь, Армитаж?
Он ожидал, что Хакса это заденет – гордость у ублюдка всегда была слабым местом, а Прайд и не приукрашивал в своей речи – но генерал остался недвижим, даже бровью не повёл. Даже когда Энрик назвал его только по имени, зная, какой это внутренний триггер для генерала. Это значило только одно: всё ещё хуже, нежели Прайд предполагал изначально. Хаксу безразлично всё, что Прайд здесь скажет, что предложит и какими словами попытается манипулировать – он уже давно всё решил. Гораздо раньше, нежели адепт-генерал попал в плен, и теперь не колебался ни секунды. Значит, оставался Рен. Непостоянности и хаоса тому было не занимать, невозможно, чтобы генерал намертво привязал его к себе клятвами или безвозвратно купил.
Как вообще они встретились и смогли прийти к устроившим обоих договоренностям, вопрос, наверное, достойный разбирательства Трибунала. Немыслимый и жуткий, до кошмарного.
– Нет, – отрезал Хакс, рассматривая лицо пленного, будто примерялся, с чего стоит начать. – Я считал это лишним, но всё же проясню. По законам военного времени, попавший в плен военный, независимо от звания, считается предателем. Его действия – изменой Первому Доминиону. Судьба по возвращении: это военный трибунал и приговор. Трудовой лагерь, заключение или казнь. В зависимости от тяжести вреда, причиненного Первому Доминиону.
Армитаж слегка пожал плечами, будто говорил об обыденных вещах, но выдавали интонации: чеканные, взвешенные, словно гвозди в крышку гроба. Энрик уже догадывался, чьего именно. Хакс так говорил обо всем, что его – до хорошо контролируемой, но всё же ярости – злило, раздражало. Не вызывало принятия. Он когда-то также говорил про форсюзеров, орден Рен и Силу, когда к нему на звездный разрушитель прикомандировали самого Кайло Рена. Энрик тогда поусмехался и обронил что-то про нечувствительных к Силе золотых ящериц. Уже тогда пора было выучить: от ненавистного или опасного Армитаж Хакс привык избавляться. Любым способом. Независимо от количества задействованных ресурсов и времени.
– Не похоже, что тебе стал подчиняться военный суд, – спокойно отозвался Энрик. Разговорить хотя бы одного из них стало делом принципа. – Или что Верховный лидер разрешил в личном порядке выносить приговоры некоторым военным.
О, Прайд даже не догадывался, насколько ошибался. Насколько близка черта, к которой он приблизился.
– Но исход после возвращения – вопрос второстепенный, – не обратил на него внимания Хакс, но голос стал холоднее, на едва ощутимую толику злее. – Первостепенно, это условия возвращения из плена такого военного, как главнокомандующий вооруженных сил.
Хакс не мог говорить всё, здесь присутствовал Рен, и Кайло лучше даже не догадываться, что происходит внутри Первого Доминиона. Насколько сильно соглашения с Новой Республикой могут повлиять на возможности Первого Доминиона. Поэтому он подбирал слова. Взвешивал.
– Но я пришёл сюда не за этим, – продолжил генерал. – Мне интересно другое: как такой прославленный военный, имевший честь служить ещё во времена Империи, на её благо, вообще допустил, чтобы попасть в плен? И к кому, к Сопротивлению? Значит ли это, что Первый Доминион в тебе ошибался? Мы все – ошибались?
Энрик Прайд медленно вдохнул, так, чтобы это было незаметно, но почувствовал, что дышать становится сложнее. Из-за эмоций. Белого зарева ярости, поднимающегося и клокочущего в груди. Ублюдок влезал ему в голову, без осторожности, с чудовищным напором, давя на самые податливые рычаги. Вопрос чести, воинского долга всегда были для адепт-генерала приоритетными. Хакс смел указывать на ошибки, которые от Прайда зависели примерно также, как взорвавшийся 47-й отсек Старкиллера. Так чудовищно облажались люди из флота – не Энрик. Когда главнокомандующего схватили, он уже не мог что-либо поменять. Или мог...?
– Ты знаешь, что это бессмысленно, – процедил Энрик, сверля генерала взглядом, но Хаксу это будто и нужно было. Это был его триумф: обличить чужие ошибки, вывернуть наизнанку, заставить прочувствовать каждый миг, а после уничтожить. Раздавить, как какого-то мерзкого, бесполезного паразита. – Я не снимаю с себя ответственность. Я готов ответить перед лицом Военного трибунала, по всей строгости закона. Но не перед тобой.
Генерал сделал полушаг назад, обошёл Кайло, едва случайно не задев его плечом, и двинулся по окружности, обходя пыточное кресло. Не спешно. Молча. Смотрел перед собой невидящим, страшным от злобы, безжалостным взглядом. Мысленно взвешивал что-то, быть может. В звенящей, до оглушительного, тишине было слышно, как глухо стучат сапоги, как поскрипывает кожа новой обуви.
– Ты меня не услышал, Энрик, – наконец произнёс он, находясь ещё где-то сзади. – Первый Доминион не может позволить себе пойти на договор с Новой Республикой. Любой. Ни сейчас, ни когда-либо. Руководство считает иначе, но исключительно потому что в их стратегическом планировании твоё место, адепт-генерал Прайд, ещё значится за тобой. Они ещё рассчитывают на выполнение твоих приказов.
– Именно это, – процедил Энрик, – И называется государственная измена, генерал Хакс. Решать за государство то, что тебе не только не по силам, но и нельзя решать.
Хакс где-то сбоку заусмехался, Прайду показалось, что он даже видит его лицо. Лицо самонадеянного ублюдка, который считает, что ему всё сойдет с рук. Когда-то же смерть отца, генерала Первого Ордена сошла. Доказательств не было, но Энрик оправданно считал, что не ошибается в своих выводах. Если бездна где-то и существовала, то сейчас он находился в ней. В отвратительном кошмаре, пропитанном тошнотворным, бесконечным предательством. Правда – у каждого была своя. Энрик перевёл взгляд на Рена, на бездушные визоры, через стекло которых не пробиться никак, но ему это и не нужно. Лишь малое воздействие: уравновешенность бывшего магистра всегда была ни к хатту.
– Что Армитаж пообещал, Рен? – Спросил Энрик, не дрогнув, как будто имел право задавать вопросы. Имел. До тех пор, пока оставался жив, пока его не лишили возможности говорить и думать. – Что такого, что заставило смириться с его ненавистью к тебе лично? Поверить ему.
Он просто обязан выбраться отсюда, хотя чёрная жёсткая петля на его шее – безразличная ко всему смерть – сжалась ещё сильнее. Казалось, Прайд мог почувствовать её под пальцами, позволь они ему сейчас двигаться и дотянуться до шеи.
– Ничего такого, что не смог бы сделать Главнокомандующий, так ведь?

Отредактировано Armitage Hux (Вчера 18:50:06)