Первые трое суток были самыми тяжелыми. Новая Республика не стала размениваться на мелочи. Никто не стал бы. Прайд это понимал. Суровый закон войны – использовать любую возможность, которая может приблизить к победе. До моральной стороны вопроса становится без разницы. Особенно, когда в плен попадает фигура подобного Энрику уровня, в руках которого сосредоточена вся военная мощь Первого Доминиона. Особенно, когда всё происходит вдали от глаз, в специально оборудованных пыточных, лишённых окон, свидетелей и лишних, особенно любопытных ушей. Энрик знал – чаще история вершится именно так. Не на поле боя, не в масштабных галактических сражениях, а задолго до того, как корабли сойдутся в безмолвном, ледяном вакууме космоса. Вершится грязно, страшно и кроваво. Унизительно.
Попасть в плен к врагу – это последнее дело для офицера. Для солдата. Это ошибка, не сопоставимая с понятием «жить». Позор и чудовищный тактический просчёт. Энрик прожил слишком много, слишком долго он служил во имя флота, чтобы понимать, как это работает. Бесчисленное множество допросов проводил сам, столько же рапортов читал потом и, движимый исключительной логикой, прагматизмом, вершил судьбы пленных. Это дорога в один конец, и никогда иначе. Без вариантов. Теперь и ему отведена роль разменной фигуры. Сколь мерзкое ощущение, столь и заранее проигрышное. Даже если он станет молчать и не идти на уступки. И он молчал. Каменно, стойко, не позволяя врагам вытянуть ни йоту информации, не разрешив хоть на сколько-нибудь влезть к себе в голову. В эмоции. Эти трое суток он жил на точно отмерянной, ледяной ненависти. На безупречной выдержке. На чувстве долга перед государством, которое, в общем-то, предал.
Путь в один конец.
И лучше ему было бы себя устранить. Убить. Сгинуть на своих условиях. Первый Доминион не станет тратить ресурсы даже на человека такого уровня. Слишком неравноценный обмен, неоправданные риски. Он бы поступил именно так. За главнокомандующего, реши Республика пойти на переговоры, она может требовать почти что угодно. А это прямая дорога уравнять шансы в войне. Для Первого Доминиона – из мощной силы, переломившей ход конфликта и отбросившей Новую Республику назад, вытеснив из принадлежащих ей секторов, верный путь к потере превосходства.
Его допрашивали по-разному, а потом третьи сутки аудиенции с республиканцами – включая высокопоставленных военных – сменились тишиной. Одиночеством. Давлением четырёх глухих стен. Его приволокли в камеру и оставили здесь, даже не позаботившись бросить на кровать. Ещё воняло кровью и приторно-сладкой бактой, Энрик не помнил уже, что происходило на последнем допросе. Помнил только, что не сказал им ни слова. В который раз. Говорят, бакта всё вылечит. Любые раны. Это правда. Но не вернёт поруганную гордость, офицерскую честь. И Прайд плевал на своё тело, которое, в общем-то, прожило большую часть жизни. От боли и лишений тяжело в моменте, потом об этом не вспоминаешь. Так устроена психика. Он не мог позволить себе сдаться, не мог подставить своё государство ещё больше, чем уже подставил.
Спустя сутки тишина перестала быть избавлением. Давили стены. Давила одежда, чёрной петлёй сомкнулась на шее неизвестность и стискивала свои кольца, подобно смертоносной змее. Догадка, почему так, пришла не сразу. Да, республиканцы совершенно точно сменили план действий, возможно, могли решить замахнуться на применение чего-то недопустимого для себя. Всё, что происходит в пыточных, остается в пыточных, так ведь? Возможно, нашли вражескому адепт-генералу лучшее применение, нежели ничего не давшие допросы. Разменная монета – вот его роль. Бесчестная и мерзкая. Подлая.
Он сидел на койке, гипнотизируя ледяно-синими глазами стену напротив, снова и снова вспоминая вопросы, которые ему поочередно задавали республиканские дознаватели. Те, которые помнил. По его меркам, эти твари хотели недопустимо много. Их право. Сопротивление славно постаралось, притащив к ним в камеры столь высокопоставленного офицера. Выше Прайда был только Сноук. Наравне с адепт-генералом, стоя с ним на одной ступени иерархии – проклятый, сбежавший Рен, а теперь новая магистр.
Энрик знал всё, что происходило и должно было произойти с Первый Доминионом, через его руки проходило поистине чудовищное количество сверхсекретной информации, всё планирование, все операции, все дислокации, базы, проекты. Больше него не знал никто из первоорденских генералов. И флот Доминиона так кошмарно облажался. Прайд был вынужден признать – его это злило. Дестабилизировало гораздо сильнее, нежели он рассчитывал. Кажется, дознаватели пытались сыграть и на этом. На катастрофических провалах Доминиона. Старкиллер. Теперь вот – и военный триумф Доминиона и его же провал – взятие сектора Спризен и потеря главнокомандующего. Двадцать шестого селона чудовищная хватка Первого Доминиона подобно челюстям сомкнулась на республиканском секторе. Буквально: скоординированная форсированная атака с двух сторон, с двух секторов, не оставляющая противнику никаких шансов. Захлопнулась как огненная пасть, посеяв после себя разрушения, ужас и бесчисленные смерти. Меньше двадцати четырёх стандартных часов потребовалось, чтобы силы Доминиона заняли целый сектор. Это должно было стать блистательной победой. Триумфом. Демонстрацией военной мощи и стратегии. Разрушительной силы, на которую способен новый союзник Осколка. Таковым и стало, но вмешалось Сопротивление, в попытке перевернуть всё с ног на голову. Выбить себе преимущество. У них получилось, с той лишь разницей, что Энрик Прайд предпочел бы сгинуть в пыточных, нежели пойти на малейшие уступки.
У Первого Доминиона на этот счёт было своё мнение. Руководство не собиралось пускать важнейшего военного в неоправданный расход. Военные победы Доминиона были победами Энрика. Вся та сокрушительная мощь, которую Доминион демонстрировал, заключив союз с Осколком и выступив на его стороне – была заслугой адепт-генерала. Он долго к этому шёл. Всю свою жизнь положил на благо военного превосходства, не отрёкся от идеалов Старой Империи, когда многие отреклись. Стоял во главе становления Первого Ордена в Неизведанных регионах, когда военную структуру следовало поднимать не с колен, нет, а собирать из осколков. Из обезображенных провалом военных, из оставшейся техники и кораблей, из полного отсутствия собственных территорий и планет. Из рухнувшей до основания Галактической Империи. Он один из немногих остался из тех имперцев, которые были избраны Сноуком. Пережил почти всех. Забрался так высоко, что после осталась только единственная ступень наверх – на место Верховного лидера.
Прайд был слишком ценным. Всем: своими принципами, своей эффективностью, дисциплиной, методами и тем, что знал своё место, как никто другой из всех этих амбициозных военных, рвущихся наверх, готовых предать всё, даже офицерскую честь и своих сослуживцев. Он был ценнее любых уступок, на которые Доминиону придётся пойти в переговорах, ценнее любых договоренностей, которые будут согласованы. Потому что с Энриком Доминион преодолеет этот удар. Преодолеет и сможет нанести ответный, в будущем, гораздо страшнее и серьёзнее. Преданность Энрика делу была абсолютной.
Это понимали наверху: и в Первом Доминионе, и в Новой Республике.
Именно поэтому его бросили здесь, в одиночной камере, с единственной сломанной лампой под потолком, чей лихорадочный свет резал по глазам. Новая Республика нашла ему лучшее применение, нежели не показавшие себя эффективными допросы. Доминион – вероятно, был готов отплатить спасением за столь абсолютную, на протяжении многих лет, преданность. Кто-то вмешался в судьбу пленного, именно поэтому допросы прекратились. Где-то извне вершилась его судьба. Но то, что не учёл никто из них: в плену Энрик Прайд был мишенью. Его статус пленного вносил такие изменения в его биографию, что вернуться к прежнему Энрику Прайду ему придётся через бесчисленные проверки, испытания, и то это не будет способно в полной мере исправить мысли в головах доминионских военных. На нём теперь стояло клеймо.
Был захвачен в плен прямо во время боевых действий. Прежние заслуги меркли перед этим.
Энрику казалось, он ещё чувствовал металл энергетических наручников, который сомкнулся на его запястьях. Видел лица сопротивленцев. Он никогда не видел их так близко, и это было отвратительное зрелище. И ничего, ровным счётом ничего, не мог сделать. Они позаботились о том, чтобы он не закончил свою жизнь на своих условиях. Чтобы добрался живым до того места, которое ему было уготовано.
Мужчина перевёл взгляд наверх, всматриваясь в свет лампы под потолком. Недостаточно яркий, чтобы ослепить. Недостаточно мельтишащий, чтобы стать назойливым и пошатнуть самообладание. Смутное предчувствие ползало за рёбрами уже вторые сутки. Что-то неминуемо должно было произойти. В ближайшее время, возможно, в ближайшие сутки. Его судьба решится. Наконец.
Он не знал, сколько просидел так, без движения, в задумчивости проводя большим пальцем по запястью другой руки, где энергокандалы врезались особенно сильно. Кажется, там даже остался след, тонкий росчерк давно зажившего за эти сутки пореза. А потом свет, забившись будто в истерике, погас. С шипением полетели искры. Темнота врезалась в глаза. Звукоизоляция в камерах была хорошая, но Энрик безошибочно выцепил звук чьего-то вторжения извне. И не похоже, что нападающих было много. Движимый каким-то смутным чувством, ещё не облекшимся во что-то конкретное, понятное, Прайд слитным движением спустился с койки и занял позицию у двери. Он не знал, кто вносил в происходящее свои коррективы, кто вообще мог обладать достаточной силой и дерзостью, чтобы вторгнуться во владения Новой Республики, в лагерь особо важных военнопленных, но безошибочно догадывался – если он хочет продлить свою жизнь, то последнее, что стоит делать, это оставаться на очевидном месте. На стоящей у стены, привинченной к полу, койке.

Отредактировано Armitage Hux (26-05-2026 09:18:42)

Дюрасталевая стена показалась в мазутной темноте единственной стационарной точкой. Константой, на которую можно было ориентироваться. Прайд прислонился к ней спиной, откинул голову затылком на холодную поверхность. Человеческое зрение – удивительно недооценённая вещь, но стоит его лишиться, однажды оказаться окружённым непроглядной темнотой, и становится понятно, насколько человек мало приспособлен существовать без оного. Остаются слух и неразрывно впаянные куда-то в подкорку и спинной мозг рефлексы. И повезёт, если они есть. Для военного лишиться зрения – чаще обыденность. Прайд не сосчитал бы, сколько раз ему приходилось действовать, как хищнику, в абсолютном, непроглядном мраке. И он ни разу не терял присутствия духа, ориентации в пространстве, всегда действовал четко и последовательно. С поистине поразительным хладнокровием. Энрик всю жизнь был солдатом, офицером. Не штабным, запертом на планете щенком с всего лишь формальным офицерским значком рангов над сердцем. Нет. Он жил, не смысля своей жизни без службы, на самом острие событий, такой, которая в самом деле была способна привести государство к лучшему будущему.
Он никогда не прятался: ни за своих людей, ни за масками и уродливой ложью. Страх перед опасностью в нём был чётко отмерян, дозирован, существовал лишь чтобы не потерять чувство самосохранения. Он никогда не колебался. Этот раз не был исключением, с одной-единственной поправкой.
Время, казалось, превратилось в бесконечное. Секунды, вязкие, тонули в этом мраке и не хотели отсчитывать положенное имя время. Раз. Два. Три. Вдох, медленный выдох. Всё, что адепт-генерал слышал – как ни старался услышать что-то кроме – это собственное дыхание, ровное, четкое, и такое же сердцебиение. Он был спокоен. Выдержан, и, казалось, никакие обстоятельства не могли это изменить. Только неприятное ощущение ползало где-то под рёбрами, кололо кончики пальцев. Интуиция. Эта криффова сука, которая Энрика никогда не обманывала. Не изменяла, безошибочно предвещая то, чего следовало опасаться. И это, крифф побери, было очень и очень плохо. Ещё не осознав, не дойдя до этого мысленно, последовательно, Прайд уже сопоставил подсознательно, на автоматизме: с почти стопроцентной вероятностью, он единственный на этой базе – пленник подобного уровня. И если кто-то вторгся настолько дерзко, настолько чудовищно рискованно, значит, цель оправдывает средства. С какими бы намерениями не пришли эти «гости», их визита стоило опасаться, пока не доказано обратное.
Проблема была в том, что в камере у Прайда не была никаких путей отступления. Он не мог ничего сделать и оставалось только ждать.
Металлический замок, впаянный в монолит двери, сломало с чудовищным скрежетом. Сложило, как какой-то флимсипласт. Догадка молнией пронзила мозг. Прайд не шелохнулся, только почувствовал, как стиснул пальцы в кулак, до боли и впившихся в ладонь ногтей. Неотрывно, до рези в глазах, смотрел на дверь. Её пасть разверзлась светлеющим дверным проёмом, где-то далеко в коридоре изредка мигала сломанная лампа, и этот свет – белый, резкий – будто всполохи молний в грозу, выхватил тёмный, высокий – почти с самого Энрика – силуэт.
Прайд узнал его безошибочно. Не мог не узнать.
Накинутый на голову капюшон, длинная, перехваченная широким поясом, одежда, касающаяся пола и следующая за каждым шагом. Шлем. Точнее будет сказать – маска, сюрреалистически лишающая всего человеческого. Призванная лишать. За ней крылось молодое, весьма симпатичное лицо – Энрик знал, неоднократно видел – но в моменте об этом почему-то не думаешь.
Кайло Рен, собственной персоной. Извечный любимец Сноука, мощный форсюзер, чью Силу и чей разрушительный характер лидер не стеснялся использовать на благо Первого Ордена. Теперь – проклятый предатель. Враг. Ублюдок, который должен быть мёртвым.
Какого ситха его сюда занесло? Что он вообще, бездна его дери, здесь делает?
Прайда приморозило к полу. Он, наверное, был бы рад форсюзеру на пороге своей камеры, но не такому. Если орден Рен пришёл бы по его душу, освободить по приказу Сноука, он смирился бы с этим, вернул бы им потом этот долг, как только был бы реабилитирован и допущен до командования, но не подчиняющийся теперь никому Кайло был страшнее самой чудовищной напасти. Хуже, наверное, только бесчестная смерть где-нибудь в неизвестности. Или от немощи в глубокой старости.
Догадки, бесчисленные, не имеющие ответов вопросы, логические выводы одномоментно взорвались в голове адепт-генерала калейдоскопом. Ясно было одно – Кайло Рен не пришёл просто так, не вломился в это республиканское логово без четко обозначенной цели, и хорошего ждать не приходилось. Поработав с ним однажды, понимаешь одно – он сеет смерть. Хаос. Только в одной ему известной манере.
Что если он, не способный справиться с сильнейшим, с Верховным лидером, не оставил попыток уничтожить верхушку и пришёл за руководством Первого Доминиона, решив начать с самой легко доступной, идеальной и значимой цели? С пленного адепт-генерала.
Что если Рен теперь сотрудничает с кем-то из Новой Республики? Из Осколка Империи?
Что если...?
Кто вообще его информировал? Это было ключевое, то, после чего не составило бы труда раскрутить клубок хитросплетений и заговоров.
– Кто тебя...? – закончить вопрос Прайд не успел. Силуэт одним движением оказался в камере, в мгновение преодолев порог и разделяющее расстояние. Рука в перчатке поймала за горло, крепко. Стиснула трахею, вынудив мужчину поперхнуться воздухом. Энрик дёрнулся, схватил чужое запястье, больше инстинктивно, пытаясь уменьшить давление на горло. Тщетно. Маска с чёрным провалом «глаз» была прямо перед ним. Смотрела бездонной пропастью. Он успел увидеть её так, до пугающего, отчетливо в темноте, что запоздало понял – больше достроила память.
Вот, значит, как видят Кайло Рена его враги. Перед тем, как умереть и сгинуть навсегда в утробе дюрасталевых и бетонных коридоров.
Но Энрик был жив. Всё ещё был жив, даже когда форсюзер прижал его к стене и едва не задушил. Рассчитывай он его убить, сделал бы это незамедлительно. Прайд считал, что вероятнее всего, он не успел бы даже почувствовать, что мёртв.
Зачем-то он нужен был живым. Думать не получалось, в голову втиснулся изматывающий сухой звон, на края зрения стала наползать темнота. Последние мгновения, прежде чем потерять сознание, Энрик потратил на то, чтобы вперить ответный взгляд в чёрное стекло визора. Ледяной и презрительный, упрямый. Пусть парень знает, что ему с ним, адепт-генералом, не справится. Никогда. Даже обладая Силой, даже имея все карты на руках.
Потом всё померкло, поглощенное темнотой, из которой, казалось, не выбраться и которую ни за что не побороть. Энрик, потеряв сознание, обессилел в хватке. Остался, предоставленный чужой воле. Чужому умыслу. Ничего не видел, не чувствовал, не знал, где окажется, очнувшись. Зрение и правда чудовищно недооценённая вещь.

Отредактировано Armitage Hux (26-05-2026 11:50:28)