Операция называлась исчерпывающим «Эшафот». Тридцать страниц бездушного ауребеша, не включая дополнительные протоколы, сведения разведки, донесения агентов и завербованных лиц. План действий, в три утра окончательно утверждённый генералами, – идеальный в стерильных условиях. На пешках без воли к сопротивлению и тяге к свободе. На практике, на поле боя или при непосредственном контакте с противником, не обязательно настроенном агрессивно, всё всегда иначе.
Всегда.
Противника как такого у Первого Ордена и не было. Поначалу. Была цель – столичная планета столичного сектора. Контроль над ней означал контроль над всей системой. Подмять под свой режим целую систему означало ресурсы, включая живую силу, означало утверждение власти, распространение идеологии и бесчеловечную, на грани возможного, эксплуатацию. По мнению первоорденского руководства идеальный момент настал, когда к границам системы приблизились юужань-вонги, за две недели окрасив столичный сектор в кровавые цвета войны и превратив сражения в бесконечную череду смертей. Бездна разверзлась жадной огненной пастью, и настала пора чудовищных решений. Разведка донесла, что правительство, с которым Первый Орден уже долгое время вел переговоры, навязывая свою военную мощь и помощь в решении спорных вопросов, эвакуировалось с планеты. Бросив всё. Без предупреждения и официальных заявлений. Его примеру в течение нескольких часов последовали некоторые локальные политические формирования и элита, включая причисляемых к ней местных богатеев.
Обычные разумные остались предоставлены сами себе. От границы сектора, пожирая сотни световых лет за считанные дни, к Вемерии приближались вонги. Планету залихорадило в агонии. Радикальные политические объединения мёртвой хваткой вцепились в предоставленную им возможность: за оставшийся пустым трон короля. Бросались с импровизированных пьедесталов обещаниями и лозунгами принести спасение от захватчиков. Дать стабильность. Избавить от войны.
Но война грянула. Гражданская. Утопила всё в крови и расправах. Как уроборос, столичный мир стал пожирать сам себя, будто и не видя, что его мгновения и без того сочтены. А потом пришёл Первый Орден. Вклинился калёным клинком между молотом и наковальней. Вполне способный разнести обе стороны вдребезги. Более того – рассчитывал это сделать.
Третьего елона майор Хакс последний раз пробежался по строчкам операции глазами. Знал их наизусть. До последней буквы, цифры, кавычек и прилепленного знака официальной печати внизу. Двое суток назад его батальон и его самого перебросили на Вемерию, в числе одних из первых среди первоорденских сил. Задача, ёмкая, уложенная в пару строчек на четвертой странице – занять ключевые позиции в столице, вступить в контакт с удерживающей власть группировкой, добиться на переговорах согласия на военную помощь. Склонить их силы на свою сторону. При согласии: подавление восстания в городе. При отсутствии такового: полное уничтожение противника, включая оказывающих сопротивление гражданских лиц. При согласии: утверждение доктрины Первого Ордена как единственно-верной. При отсутствии: орбитальный огонь со звёздного разрушителя и узурпация власти, взятие под контроль средств массовой информации, стратегических объектов. И далее.
Юужань-вонги должны были прийти через десять дней. По самым оптимистичным расчетам. На деле – вопрос пятерых суток. Хакс знал, что такое пять суток на изменение обстановки в контексте войны. Ничего не значащая цифра. Местные узурпаторы власти эти пятеро суток могли морить полковника и его, майора Хакса, переговорами, обещая вот-вот утвердить условия, подписать соглашения. Чтобы подавить очаги восстания в городе за эти сутки, следовало не встречать на своём пути ни йоты серьёзного сопротивления, распространяясь, как эндрегаадская чума. Столь же стремительно и неотвратимо, выкашивая оказывающих сопротивление разумных.
Хакс знал своих солдат. Был в них уверен. Вымуштрованные, не знающие ни страха, ни усталости псы режима – они бы это сделали.
Хакс знал себя – ему бы хватило десяти минут в закрытой переговорной, чтобы раздутый от важности вемерийский божок прекратил набивать себе цену, и наконец сделал то, что от него требуется. Чтобы наконец включил свои ксеносские мозги, затуманенные успехом захваченной власти, и отдал распоряжения своим вооруженным силам. Через неделю от этой власти не останется и следа, если ничего не сделать. Но некоторым достаточно и мгновения триумфа, а что будет после и будет ли – не важно.
Главным на переговорах, по правую руку от которого находился майор Хакс, будучи заместителем, был назначен полковник. Военный средних лет, старой имперской закалки. Он же руководил всей операцией, оставив звездный разрушитель во мраке космоса: аккурат между Вемерией и приближающимися вонгами. Как черту, отделяющую до и после.
Чего Хакс знать не мог, так это того, что местному вемерийскому ублюдку, занявшему пустой, шатающийся под ним трон, никакая военная помощь нахрен не сдалась. Он уже давно всё решил и хотел покончить с навязчивым, слишком настойчивым Первым Орденом раз и навсегда, вздёрнув его старших офицеров в назидание другим.
Точнее, майор понял это – распознал с прозорливостью матерого хищника – но было слишком поздно. Слишком поздно даже для такого, как он.
К этому моменту он потерял пятую часть своих бойцов, занимая ключевые позиции, добираясь сюда, в центральный штаб через огненный, огрызающийся гранатами и лазерными залпами бесконечный пиздец. В левом ухе периодически оглушительно звенело, а голову ломило от недавней контузии. Не дезориентировало окончательно и на том, черт возьми, спасибо. Держать оружие мог, отдавать приказы – тоже. Полковнику повезло больше: на нём не было ни царапины.
Повезло гораздо меньше потом, когда истина вывернулась наружу уродливой, отвратительной изнанкой – их, с сопровождением из отряда штурмовиков, попытались загнать в ловушку в здании. Солдаты Хакса в последний момент успели прорвать уже почти сомкнувшееся кольцо. Они с полковником вырвались из западни, на пыльный, воняющий гарью воздух. Майор споткнулся обо что-то тяжелое, мертвое, едва удержался на ногах. Пыль скрипела на зубах, винтовка, которую Хакс вскинул, держа перед собой, казалась непомерно тяжёлой. Будто поминутно прибавляла в своем дюрасталевом весе.
Со свистом, разрывая воздушное пространство вокруг себя, прилетел снаряд. Вспышками, шипя, жгли лазерные выстрелы. По ним стреляли без разбора. Полковник метнулся в укрытие – Хакс не успел его удержать. Остановить. Снаряд ударил прямо туда. С оглушительным грохотом, разбрасывая обломки, землю, то, что осталось от бойцов. От полковника. Хакс не помнил, как раскаленной ударной волной его припечатало к земле. Выбило воздух из груди. Лёгкие взорвались огнём. Звон в ушах сделался невыносимым. Кажется, он даже забыл, как дышать. Единственное, что осталось – это равнодушный металлический холод винтовки в онемевших пальцах, которую Армитаж не потерял только потому, что была перекинута ремнем через плечо. С усилием, на одних рефлексах, он перекатился со спины на живот. Отполз бы, куда-нибудь в укрытие, но ничего не видел в заволакивающей всё, ещё не осевшей пыли. Мышцы не слушались, сквозь них будто пропустили раскаленную магму. Отказали.
Как и лёгкие. Без кислорода обычный человек может жить пять минут. Тренированный военный – кратно больше. Хакс даже не стал пытаться дышать, только сжал зубы до ноющей боли в челюсти. Подтянул винтовку, устанавливая в боевое положение. Она будто весила пятьдесят стандартных килограммов. Протёр предплечьем лицо, проморгался от жгущей глаза пыли. Положил палец на спусковой крючок. Эфир в наушнике молчал, шумел помехами. Связь, вероятно, сломало к хаттовой матери.
Прищурился, всматриваясь в дымовую и пылевую завесу до рези в глазах.
Враг опрометчиво посчитал, что снарядами выкосил всех. Ублюдки даже не прятались. Шли неровными рядами, самоуверенно, не поднимая автоматов. Хакс слышал, сквозь звон в ушах, их вемерийский говор. Прицелился. Снял нескольких. Поочередно. Точным, прицельным огнём. То, что противник ещё жив и огрызается, привело их в ужас. Повергло в панику.
Хаксу нужно было лишь выиграть себе время, дать возможность подняться и уйти отсюда.
Как смог поменять позицию, снять ещё нескольких ксеносов, затолкав остальных по укрытиям, а потом отступить за ближайший угол и скрыться по разрушенной, изрытой воронками улице, майор не помнил. Связаться со своими не мог. Ни одного не встретил. Первоорденские силы отступали, потеряв командование. Попадались лишь трупы штурмовиков. Хакс продержался до вечера. К вечеру, когда местное светило, дрожа в мареве горячего воздуха, опускалось к горизонту, он знал, добыв местную рацию и настроив её на частоту передачи врага: те ксеносы, с которыми Первый Орден должен был заключить договор, оттесняют силы Ордена к северу и прочесывают «героически освобожденный» город. В числе прочих ищут ублюдка, старшего офицера в звании майора, заместителя командующего операцией. Кто-то из своих, вероятно, подло проговорился и сдал Хакса с потрохами.
Ещё через пару часов его всё-таки схватили. Он не успел выбраться из города, хотя добрался почти до границы, за которой начинался лес. Обезоружив и доложив вышестоящему начальству, излупили сапогами. Потом, когда Хакс перестал сопротивляться, вырубили прикладом в затылок.
Как пришёл в себя, Армитаж не осознал. Просто в какой-то момент с глаз схлынула темнота, проступили очертания стен, потолка. Крошечное, вытянутое, горизонтальное окно под самым потолком, на противоположной стороне. Из него в помещение опускался серый свет. Вероятно, либо ранее утро вступало в свои права, либо надвигался вечер. Под затылком и спиной – что-то жесткое, едва ли милосерднее пола, на который его без сожаления могли бросить. Но это оказался грязный, истертый матрас, кинутый прямо на бетон. Хакс увидел его, когда, с трудом перевернувшись на бок, смог приподняться и сесть, прислоняясь спиной к стене. Увидел и то, что был здесь, в камере, не один. С ним заперли женщину, если верить ещё толком не восстановившемуся зрению.
Вряд ли военная – не похоже, что она носила офицерскую или любую другую военную форму. На нём самом враги оставили рубашку, форменные галифе, сапоги. Женщина же была в обычной гражданской одежде. Человек, а не антропоморфный ксенос, от одного присутствия которых Хакс ощущал омерзение.
– Давно меня приволокли? – Нарушил он молчание. Наверное, следовало хотя бы поздороваться, но горло драло от жажды так, что каждое слово было на вес ауродиевого слитка. Удивительно, но голос майора не подвёл. По крайней мере, не сорвался где-то на середине и не прозвучал голосом загнанного, уже считай, без пяти минут мертвого человека. Допросы, без сомнения, сделают его таковым. По крайней мере, попытаются.
Нужны ли были вообще правила этикета в этом бездной забытом месте, где не ровен час, как их обоих отправят в утиль. Этот город, вероятно, решил стать его собственным эшафотом. Безымянной могилой.
– Что это вообще за место?
О, он догадывался. И почти не сомневался в безошибочности своих догадок. Вероятно, ксеносы хотели поболтать с ним более-менее продуктивно, поэтому каким-то образом привели в порядок. Возможно, расщедрились на бакту, иначе, исходя из их последней встречи, он бы не смог даже очнуться, не то что двигаться и тем более сесть.

Отредактировано Armitage Hux (19-07-2026 21:29:02)

Пространство камеры то размывалось перед глазами, двоилось, упорно не желая собираться в единое изображение, то становилось столь чётким и контрастным, впиваясь деталями в сетчатку, что начинало ломить голову. Не меняя своего положения у стены и прислонившись виском к едва ли прохладной поверхности, Хакс вперил взгляд в сокамерницу. Цепкий, изучающий. Холодный. Тело, судя по ощущениям, переживало свой личный апокалипсис, боль находилась где-то за гранями человеческого восприятия, но так всегда бывает, когда попадаешь под обстрелы, ударную волну, а потом подвергаешься безудержному, ослеплённому яростью избиению. Могло быть и хуже. Более того, – должно было.
Ксеносы, мать их, были выше среднестатистического человека, сильнее и порядком выносливее. Да и вряд ли они давали себе отчет, что схваченного майора могли просто-напросто избить до смерти. Кого вообще на войне волнуют такие мелочи? Сопутствующий ущерб. Они жаждали мести за убитых своих, за то, что так долго скрывался и водил их за почти отсутствующие носы по городу, который они знали наизусть. Каждую улицу, здание и закоулок. И всё же – облажались. Хакс не знал, что с ним делали после, как вырубили, возможно, добавили сверху для верности, – в голове висел мучительный, звенящий туман, будто мигрировал из левого уха и заполнил теперь собой всё восприятие. На руки, на грудь под распахнутым воротником и там, где виднелась не закрытая одеждой кожа, было невозможно смотреть: разливающийся синяками, порезами и натекающей кровью пиздец. Но вакуум из уха куда-то пропал. Голова болела не так сильно. За последние сутки Армитаж привык к последствиям криффивой контузии, что теперь отсутствие этого обращало на себя внимание. С правой стороны, где-то в лёгком, больше не кололо, взрываясь искрами перед глазами. Он мог дышать.
Женщина заговорила. Взгляд майора окинул её лицо, сполз вниз, к одежде, фигуре и позе, в которой она сидела у стены на матрасе. Ненавязчиво, автоматически вычленяя детали и записывая их в мозг, который, несмотря на с трудом существующее тело, хотел жить. Сопротивлялся положению вещей. После вернулся взглядом к её лицу, к глазам. Там и задержался.
Первое – она была немногим старше, но будто и незначительно. Лет десять-пятнадцать, не больше.
Второе – гармоничная внешность, рыжие волосы, слишком ровный, правильный оттенок. Свой цвет? Светлые глаза. Возможно, свой. Это – не важно. Факты, которые влияют лишь на то, какая судьба уготована в этом беззаконном вемерийском кошмаре. Гораздо чаще солдатам плевать, кто перед ними. Красота – просто более гарантированный билет в персональный ад.
Третье – одежда. Да, теперь он видел. Обычные штаны, какие носят гражданские, хоть и потерявшие всякую аккуратность, чистоту. Обычный верх. Рубашка? Блузка? И никаких следов насильственных действий. Можно было бы расценивать как «повезло», но везение на войне, тем более в плену, вещь относительная. Вопрос пары минут, и вот уже глотаешь кровь, проверяешь, не выломило ли челюсть, по которой прилетело кулаком.
Краснокожим ублюдкам плевать, кто перед ними. Военный. Гражданский. Врач или медсестра. Вопросы морали – неподвластная их природе вещь. Годились только для труда под жестоким надзором. Желательно, под надзором Первого Ордена.
Что здесь делает гражданское лицо? Обычный человек в мире, где живут ксеносы и идёт война? Хакс не встречал упоминания групп таковых на страницах отчетов. В «Эшафоте». Первоорденская разведка отработала не на сто процентов. Упустила детали. Возможно, именно поэтому майор и оказался здесь, в камере, должный вот-вот отправиться в утиль.
Кто-то где-то не всё вытащил наружу, не додавил до конца, не нашёл жажду независимости у согласных на всё, раболепствующих перед Первым Орденом вемерийцев. Не добрался до сути и это стоило всего.
Чувство, очень похожее на глухую, тяжелую ярость, свернулось где-то в районе желудка. Армитаж промолчал в ответ на речь собеседницы, выдерживая небольшую паузу. Он не был уверен, что сможет заговорить снова и сделать это нормально. Мозг, проваливаясь в непривычные для майора криффовы паузы, анализировал. До ломоты в висках. Для двух его коротких вопросов она предоставила достаточно информации. Хорошо.
Информация – это то, на чём строилось всё. И то немногое, чем он мог располагать сейчас. Жалкие крупицы, но они были стационарными точками, на которые ложилось остальное.
Значит, гражданскую схватили раньше, бросили сюда до его появления и его состояние было плачевным, когда они встретились. Если бы на нём применили бакту, то подействовало бы быстро. И от него бы воняло этим отвратительным сладковатым запахом, который не спутаешь ни с чем.
Скорее всего, влили внутривенно, чтобы эффект был быстрым. Необходимость в поспешном излечивании пленного появлялась тогда, когда допросы ждать не могли. Плохо. Значит, за ним должны уже вот-вот прийти.
Сокамерница находилась в сознании, когда попала сюда, в отличие от Хакса, а значит, была более объективной. Выходит, тюрьма. По мнению Армитажа скорее наспех оборудованные подвальные помещения. Обычная, никакая не автоматическая, дверь. На первый взгляд, отсутствие каких-либо камер слежения или записи звука. Хорошо. С этим можно было работать.
И ксеносы, очевидно, не заботились о том, кого с кем посадили. Может, считали, что майор не переживёт эту ночь или так и не придёт в себя до их прихода, и тогда диалог с гражданской не состоится? Либо недооценивали опасность слов. Любых. А назвавшаяся Генриеттой говорила правильные вещи, детальные, точные. О том, что никто не приносил еду – а значит, выше вероятность визита, когда Армитаж уже в сознании, значит, выше вероятность это использовать – о том, что минули сутки, как те криффовы переговоры Первого Ордена превратились в катастрофу, и неочевидно о том, что у неё самой очень хорошее чувство времени. Без часов, с крошечным окном под потолком, в бесконечной вязкой неизвестности мало кто мог сохранить точный отсчет времени. Одни сутки перетекали в другие, превращаясь в единый поток, без конца и края, а случайный сон или потеря сознания лишь множили провалы, делая ориентацию во времени невозможной.
О том, что её схватили ксеносы с голубыми повязками. Задержали без какой-либо цели. Не допрашивали ещё. Во всех людях видели потенциальных врагов, даже не зная, что делать с некоторыми из них?
Те ксеносы, которых Первый Орден собирался использовать и которых Хакс снял со своей винтовки позже, тоже были с голубыми знаками отличия. Цвет свободы и сраной независимости в культуре этих тварей. Цвет мира. На какой мир они рассчитывали, превращая улицы столицы в поле боя? Теперь это не имело значения. Теперь всё сводилось к понятной, но не такой уж простой задаче: выбраться из плена. Желательно до того, как пропустят через здешний пыточный арсенал.
– Хакс, – наконец коротко представился. Хотел ещё добавить звание, по отшлифованной годами привычке, но любая информация могла сыграть против. Даже когда с ним в камере такой же попавший в плен человек. С кем он провёл часы без сознания ещё только предстояло выяснить. – Я тоже...
«Думал, что вовсе не очнусь» Его избивали с малолетства, более того, с лёгкой отцовской руки делали это постоянно и чем попадётся под руку, но редко – настолько сильно и яростно. Ему было, с чем сравнить.
– … думал, что придётся хуже.
Камера плыла перед глазами.
На языке вертелись вопросы, прямые и неизящные, но идти в лоб – не лучшая тактика. Работала иногда, сейчас же они с Кореллией были в одинаковых условиях. Он не имел причин превращать диалог в допрос. Хотел, но не мог. Не станет отвечать, он видел это по мимике, по взгляду. Ощущал на каком-то невербальном уровне. Людей Хакс считывал по-военному точно, беспристрастно, и выводы ему не сказать, что нравились.
За вороник, от затылка, стекало что-то горячее. Армитаж поднял руку. Удивительно, но смог это сделать. Тело будто заново училось двигаться и жить, и у него это получалось весьма неплохо. Запустил пальцы в волосы. Едва заметно поморщился, когда голову в месте прикосновения обожгло до белого шума перед глазами. Но похоже, кость всё-таки не пробили. Целая. С болью можно жить. С кровопотерей – тоже. Ранения головы всегда особенно кровавы: пальцы оказались вишнёвыми, до омерзения, блестящими от крови, когда он отнял руку.
Жажда продолжала выкручивать организм в какой-то только ей известной пытке, во рту было солено, металлически, будто облизал дуло бластера. Погано. Но Хакс не был уверен, что сможет подняться с матраса, не то что дойти до умывальника. Поэтому слова о воде проигнорировал. От чувства жажды ещё никто не умирал.
Вытер кровь с пальцев о ткань матраса.
– Гражданская. Здесь гражданская война с первого елоны. Сомневаюсь, что вы не знали об этом, – холодные глаза смотрели прямо, будто сканировали. Если б мог, он бы с удовольствием сделал это: забрался бы в голову и выяснил, кто она такая. Иногда случалось, что с важными пленниками сажали единых с ними по расе, намереваясь повлиять психологически, разговорить, выудить хоть какую-то информацию. – Со второго – закрыт влёт и вылет кораблей, значит, вы здесь оказались раньше второго числа. Не знаю, сколько провели времени на планете, но не похоже, что приехали ради отдыха. И не улетели, когда была возможность.
Должны быть веские причины на всё это. Веские достаточно, чтобы остаться в этой провонявшей трупами, огненной бездне, катящейся к своему закономерному концу. Вонги сравняют всё с землей, а Первый Орден – отзывал бойцов. Возможно. Хакс не знал наверняка.
– Теперь любая эвакуация с планеты невозможна.
Кроме эвакуации на военных кораблях, но это детали. Чтобы отлететь со столичной планеты, желательно хотя бы не находиться в плену. Они оба не проходили по этому условию.
– Так, почему – Вемерия?
Взгляд наконец-то перестал шалить, силуэт Генриетты вырисовался в светлеющей камере, четко, подетально, и теперь майор понимал, что не ошибся в своих первоначальных выводах. В самом деле, красота – это проклятье на войне, где обезумевший солдат не сильно отличается от мародёра. Хаксу должно было быть всё равно до её возможной участи.
Должно.
Ему и было.
Он подтянул к себе ногу, с трудом, заставляя себя не шипеть от боли. Запустил пальцы за голенище, во внутренний, врезаный карман. Особо не надеялся, что повезёт. Но ублюдки совершили главную ошибку: не сняли с пленного обувь. Значит, не привыкли воевать против людей. Не знали привычек военных. Не учли, где люди привыкли прятать оружие. Под пальцами почувствовал знакомый металлический холод, миллиметровую толщину. Обычный клинок, короткий, без рукояти, но это было оружие.
С оружием можно было вступить войну. С оружием и стратегией – войну выиграть.
Послышались приближающиеся по коридору шаги, с железным лязгом загремел замок. Говор этот, лающий, неприятный. Хакс медленно, без суеты, убрал руку от голенища, устроил её на бедре, оставив оружие спрятанным.
Запоздало подумал о том, что Кореллия может его сдать. Попадались такие, кто ради собственной выгоды, ради мимолетного шанса на собственное избавление готовы пойти на всё. Она не была похожа на такого человека, но Хаксу доводилось видеть монстров в человеческом обличье.
Он сам – был таковым.

Лагерь беженцев, конечно. Логичное, очевидное аж до зубной боли, оказалось на поверхности. Вот только Вемерия притаилась в числе миров, куда не часто попадали именно люди. Более того – почти не летели туда намеренно, помогать, когда в собственных мирах творился сущий кошмар. И помогать кому? Ксеносам. Для Генриетты это словно было в порядке вещей, будто само собой разумеющееся. Самопожертвование. Что-то на грани с непринятием войны. Пацифизмом.
Вот же свела судьба.
Он никогда не понимал тех, кто жертвует всем – а отправиться в потенциальное пекло было именно такой жертвой – на благо попавшим в беду разумным. Непринятие этого вбивала в голову доктрина Первого Ордена. Беженцы – вырванные из привычного уклада вещей, бегущие, сломя голову, от бедствий и войны – были чумой для галактических держав. Экономической катастрофой. Язвой, которую Первый Орден выжигал ещё на подходе, если ему приходилось сталкиваться с ними лицом к лицу, захватывая миры. Лагеря сжигались, разумных гнали туда, где им самое место: на эксплуатацию физического труда. Вонги ухудшили положение тысячекратно, превратив галактику в бесконечное бедствие. Вывернули всё наизнанку. Там, где раньше находились процветающие государства ныне пылали пожары. Война только набирала обороты. Разумные, обычные гражданские, обезумевшие от ужаса, отчаяния и безысходности, бросались, кто куда. Некоторых вот забросило аж на Вемерию. К ним даже позже прилетели люди. Сколько в городе ещё таких, как Генриетта, Армитаж мог только догадываться.
И Первый Орден это пропустил – точнее, не включил в финальный отчет упоминание именно человеческой расы – посчитав, что оставшиеся беженцы и гражданские не станут помехой. Конечно, глобально – нет. Они лишь сопутствующие жертвы. Локально, вот как сейчас, это было идеальное, мать его, прикрытие. Не придраться.
Просто помогала. Друзья. Не собиралась настолько задерживаться.
Хакс смотрел на невольную собеседницу и не мог выцепить ни крупицы лжи. Либо правда не врала, либо делала это настолько легко и профессионально, что ему, натасканному военному, сразу и не по зубам раскусить.
Следовало сделать вид, что поверил. Пока что.
– Заметил, – не то процедил, не то выдохнул, пытаясь пересилить головокружение и подкатившую тошноту от собственной крови, которой наглотался. Не ошибся: на прямой вопрос, в лоб, Кореллия отвечала, будто стерегла какую-то грань, дальше которой ему путь закрыт. Интересно. Он дёрнул углом рта, будто хотел усмехнуться. – Ну, теперь задержитесь.
Прямиком до безымянной могилы, вырытой ублюдками во влажной земле, где-нибудь рядом с уничтоженным лагерем беженцев. Неудивительно, если Хакс окажется там же. У него, как у военного, попавшего в плен, вариантов было ещё меньше, чем у неё. Смерть была самым очевидным и самым вероятным.
Армитаж почти не сомневался, что сокамерница парирует в ответ. Похожим по безаппеляционности вопросом. Значит ли это, что ей было, что скрывать? Всем разумным в этой галактике есть, что скрывать. Вопрос в том, насколько её секреты критичны лично для него. Для дальнейших событий.
Имперец, значит. Видела первоорденских штурмовиков или же настолько хорошо разбирается в вариантах имперской формы, что распознала её аналог по сапогам и галифе?
Ответить не успел. Непрошенные утренние визитёры лязгнули замком, было слышно, как глухо проворачивается дюрасталевое нутро, готовое вот-вот открыть доступ сюда, в камеру. Армитаж поймал взгляд Генриетты. Предупреждающий. Похоже, она не собиралась его сдавать. На какую-то жалкую йоту будто стало даже легче. На мгновение.
Хакс лишь прикрыл глаза, мол, я тебя понял, и перевёл взгляд на дверь. Уже знал, что там увидит.
Ему не было страшно. Допросы – обыденность в его системе координат. Такая же, как разлагающиеся трупы под ногами, как боевые травмы, выжигающая все белым заревом бесчеловечная боль и оторванные взрывом конечности. Не свои, к счастью. Как бриффинг перед боем, где команды отдаются сухим, хорошо поставленным голосом. Ничего лишнего. Никаких эмоций.
Что нельзя было сказать о Генриетте. Армитаж успел заметить, как к ней подступила паника, вероятно, сжав восприятие женщины до концентрированной точки – ему не раз доводилось видеть похожее, даже среди солдат – как она смахнула выступившую над губами испарину. Но собралась. Взяла себя в руки. Помимо чувства времени у неё, как оказывалось, присутствовала выдержка. Редкое качество для обычной гражданской. Изобразить, что недавно спала, а значит, они не могли разговаривать – хороший ход.
Дверь разверзлась. Ублюдки переступили порог. Вели себя, как хозяева этого криффова места. Кореллия на свой страх и риск вступила с ними в диалог. Армитаж сначала не понял, что это она про него говорила. Вот же. Ну, точно пацифистка. За такую дерзость могло и прилететь затрещиной. С них станется. В любом случае, Хакса это не должно было волновать.
– Потом перевяжешь, – рыкнул ксенос, но бить не стал. Похоже, их это даже забавляло. – Своей блузкой.
Они загоготали лающим, режущим уши смехом. Один из них как-то странно посмотрел на Генриетту, будто облизал взглядом. Насколько же твари предсказуемы. Майор успел подумать о том, насколько до пугающего редко ошибается в своих предположениях, как его пнули по сапогам.
– Поднимайся, сукин ты сын, – рявкнул один из разумных, тот, что выше и шире в плечах. Лоб в лоб Хаксу, будучи раненым, с ними никогда не справиться. Нужен точно выбранный момент. Если он переживёт грядущий допрос. – Семнадцать наших, а? Ты даже представить себе не можешь, что с тобой сделают. По частям вернут, мать твою.
Шестерня сгребла за волосы, дернула наверх – в голове повис монотонный, оглушительный звон, взорвавшийся искрами перед глазами – следом кто-то подхватил под руку, поднимая с грязного, окровавленного матраса окончательно. Бить не стали, хотя им очень хотелось, майор читал это в озверевших глазах, в каждом резком движении, в раздувающихся от бешенства ноздрях.
Выволокли прочь. Армитаж не был уверен, что мог переставлять ноги с той скоростью, с которой им хотелось, а значит, его просто потащили с собой. Дюрасталевая, тяжелая дверь захлопнулась, оставляя Генриетту в тягостном, липком одиночестве. О том, что Хакса приволокут обратно, в ту же камеру, свидетельствовала лишь речь-издёвка, опрометчиво произнесённая ксеносом. Они могли поменять своё решение. Могли вовсе не рассчитать и убить его. Тогда бросят к остальным трупам, где ему, вероятно, самое место.
Генриетту тоже могли забрать.
Допросная предстала перед глазами очень скоро. Спустя длинный, кажущийся бесконечным, коридор, пару поворотов, череду наглухо запертых дверей. Все – неавтоматические, на петлях и замках. Хорошо, с такими проще. Камер видеонаблюдения он не заметил, по крайней мере в те моменты прояснения, когда взгляд подчинялся ему и не мутило от головокружения.
Как бросили на стул, майор не осознал. Просто почувствовал, как ему поочередно пристегивают руки, а под спиной и бедрами холодная железка. В глаза со всем немилосердием ударил ослепительный свет лампы. Головная боль взорвалась осколочной гранатой. Хакс втянул воздух через стиснутые зубы.
Сколько раз он проходил через подобное.
Здесь всё было в лучших пыточных традициях. Как по учебнику.
Первый Орден хорошо готовил к допросам. Обстоятельно. С малолетства. Выживали не все, чаще ломались. Солдат – чтобы ничего не выдали и молча, с чувством исполненного долга, сгинули во вражеских пыточных, офицеров – чтобы стойко молчали, не шли на сотрудничество и тянули время. Первый Орден приходил за своими офицерами. Иногда. Когда звание и заслуги демонстрировали исключительную полезность режиму.
За Хаксом вряд ли кто-то придёт сейчас. Да, к своим двадцати пяти он был опытным майором, в конце концов, являлся генеральским сыном, но вряд ли Брендол даже догадывался, на какую именно планету перебросили его ненавистного сынка. Когда информация о сгинувшем на Вемерии дойдёт – следует уже сочинить эпитафию. Хотя Армитаж был склонен считать, что отец просто плюнет ему в могилу, когда закончится официальная часть. Прохрипит что-то вроде: «Бесполезное отродье, война не по зубам такому, как ты»
От мысли о том, что Брендол вообще может узнать, сделалось тошно до омерзения. Если попытается вытащить отсюда – проще сразу застрелиться из бластера. Хакс его избегал, упорно, насколько мог, делая вид, что отца у него вовсе не существует. Не то что целого генерала. Когда встречались, отец за это лупил. За дерзость. За то, что смеет так пренебрегать. Пытался мешать карьере поначалу, но, видимо, понял, что интереснее наблюдать, как отпрыск сам утонет в бюрократии, жерновах карьерных перипетий, жестокой службе на благо Нового Порядка и, что самое очевидное, на войне.
Сгинет на поле боя. Или вообще в плену.
Хакс сгинуть не собирался. Даже сейчас, потерявший своих бойцов, долгие часы продержавшийся в одиночку в полыхающем городе, едва пришедший в сознание после избиения. Теперь пристёгнутый на дюрасталевом стуле в допросной.
Когда глаза более-менее привыкли к свету, майор поднял взгляд на центральную здесь фигуру. Вперил глаза ему в лицо. И почему, хатт подери, у них плоские, почти отсутствующие переносицы, превращающие лицо в какую-то не то маску, не то морду? Омерзение прокатилось по нервам, заскрипело на стиснутых зубах. Челюсть с одной стороны ломило нещадно, ублюдки умели бить.
Перед ним сидел полковник. Уставший. Воспаленные глаза. Обманываться усталостью не стоило – такие запросто перекладывали всю работу на пыточных дроидов. Необходимая машина должна была находиться где-то здесь.
Армитаж медленно вдохнул – хорошо, что в лёгком больше не разрывало болью – сконцентрировался на словах, на своих мыслях, взвешивая, выбирая тактику. Ублюдок говорил хорошо. Почти без акцента. Будто его челюсти, голосовые связки и рот предназначены для общегалактического. В первое мгновение хотелось плюнуть ему в лицо собственной кровью. Их разделял стол, но Армитаж бы попал. По крайней мере, на лежащий перед полковником датапад, на чашку, из которой тот только что пил.
Но. Безрассудно. Трата ресурса – собственного здоровья – в угоду гордости, бессмысленной дерзости. По крайней мере сейчас. Хакс знал: сотрудничать он не будет. Отвечать, выдавая секретные детали операции – тоже. Ему нужно было вернуться в ту камеру, отлежаться. Хотя бы немного прийти в себя. А не добавлять себе проблем, приближая закономерный конец. Иллюзия сговорчивости ещё никому не помешала. Ублюдки хотели, чтобы он сыграл в их игру, он сыграет.
– Смотря на что отвечать, – наконец изрёк, сверля полковника взглядом. Он завалил семнадцать этих тварей, без промаха, они не поверят, если он сразу продемонстрирует настрой на диалог. Почуют, что собирается обвести. И он сделал безумную, в его положении вещь. Пошёл словами в лоб.
– Хотя, постойте, «почему» оказался здесь, я точно не знаю, – губы дрогнули в нечитаемой гримасе, обнажая окровавленные зубы. – У меня был приказ. Военная поддержка боевикам с голубыми повязками. Помочь вложить власть в ваши же руки, укрепить её, подавив восстания. А потом ваши силы вероломно напали на командование. Что пошло не так?
Смех полковника взорвался, отскочил от глухих стен допросной. Вломился в уши. Хакс мысленно поблагодарил собственный организм, что так быстро справился с последствиями контузии. И вообще избиения. Ксенос поднялся из-за стола.
– Правду говорят: люди одна из самых наивных рас, – он ещё продолжал ухмыляться, давя рвущийся наружу смех. Майор молча ждал, когда ублюдок проглотит наживку. Тот не заставил себя ждать. – Вы выбросили идентификационный солдатский жетон, но мои подчиненные умеют работать. Разговорят даже камень.
Лицо Армитажа не дрогнуло. Он выдерживал этот четырёхглазый взгляд, которым полковник давил, приближаясь.
– Человек, ваш первоорденский лейтенант, сдал вас с потрохами, – ксенос остановился напротив. Между столом и коленями Хакса. – Сидел вот прямо здесь же, на этом стуле. Правда, поздновато начал отвечать, ему уже ничего не могло помочь. Мы знаем, как вас зовут, ваше звание и задание, с которым вы сунулись в наш мир. Сколько штурмовиков в подчинении.
Ублюдок пытался залезть в голову. Вытащить наружу эмоции. Зацепить за живое, продемонстрировать свою исключительную осведомленность. Хакс знал этот приём. Ждал, чередуя медленный вдох с медленным выдохом.
– Армитаж Хакс, майор Первого Ордена. Или вас следует перенаправить юужань-вонгам? Уж они-то не станут тратить время на разговоры.
Наконец-то.
– Что ж, будем знакомы, – процедил Хакс. Голову тут же мотнуло в сторону, в ухе взорвался звон. Затрещина у полковника была тяжелая, хорошо поставленная. Во рту заполнило соленым. Снова.
– Это следует расценивать, как «нет»? – Ублюдок сжимал и разжимал руку, которой ударил. Может, готовился к следующему удару. – Мне нужны координаты ваших подразделений, численность штурмовиков, офицерского состава. Детали вашей операции. Координаты баз и места хранения вооружения. Вы, твари первоорденские, больно хорошо вооружены.
– Удар у вас хороший, полковник, – процедил Армитаж. – После него сложно что-либо вспомнить.
Ксенос сначала не понял, потом хотел врезать ещё раз, уже с другой стороны. Их прервали. За спиной распахнулась дверь, полковник вытянулся, вероятно, там был кто-то выше по званию. Лающий говор, которого майор не понимал. Полковник отошёл в сторону, отдал короткие резкие приказы тем двоим, стерегущим дверь. Они сгребли Хакса со стула, отстегнув ему руки. Полковник жестом велел им подождать.
Подошёл почти вплотную. Армитажу казалось, он даже ощутил удушающее дыхание на своем лице.
– Считайте это небольшой поблажкой. Паузой на подумать. Когда мы продолжим, мало не покажется.
Майор всё же плюнул ему в лицо. Красное потекло вниз по плоской морде, тяжелыми длинными полосами. Полковник вынул тряпку, утёр свою морду. Глаза у него были дикие. Армитаж смотрел на него примерно также. Знал, приказы вышестоящих превыше всего. А потом. Потом станет ясно. Если ему и суждено сгинуть, то перед этим он сделает всё возможное, чтобы ничего не рассказать и забрать с собой как можно больше этих ублюдков. Если повезет, выберется. Теперь у него была информация. Одна-единственная зацепка.
Его выволокли прочь. Повсюду царила нездоровая суета, лязг оружия, сновали разумные, вооружаясь и натягивая броню. Что-то происходило. Похоже, их силы потребовались в какой-то точке в городе. А может и вне столицы.
Он не осознал момент, как оказался в камере. Снова. Под виском почувствовал жесткую, воняющую пылью и бетоном ткань матраса. Дверь закрылась глухо, будто через плотные слои ваты. Шевелиться не хотелось. Он и не мог наверное. Пока что. Просто приоткрыл глаза, скосил взгляд в сторону.
Он был в прежней камере. Женский силуэт нашёлся здесь, был хорошо виден в уже почти исчезнувших сумерках. В крошечное окошко под потолком заглядывал разгорающийся день.

Отредактировано Armitage Hux (21-07-2026 00:49:24)

Как занял вертикальное положение, садясь прислонившись спиной стене, майор не помнил. На автомате. На вплавленных в голову рефлексах, инстинктах. Остаться лежать значило сгинуть. Сдаться. Быть слабым в самом отвратительном понимании. Он не мог на этой пойти. Никогда.
В голове, намертво засев до последней буквы и интонации, звучали оба диалога: тот, что в допросной, и прозвучавший здесь, между ксеносом и Генриеттой. Оба бессмысленные в своей неотвратимости. Как дорога в один конец. Как бластерный заряд, уложенный самому себе под линию подбородка.
Армитаж перевёл взгляд на заговорившую с ним сокамерницу.
Генриетта задавала верные вопросы. Говорила так, как того требовала ситуация. Правильно. Приказной тон зацепил что-то внутри. Тронул механизм, который до безотказной точности вбивала армейская муштра, неважно, в солдата или офицера. Выполнить. Вопросы – потом.
В любом ином случае – окажись они где-то не здесь, прикажи она что-то другое, не будь ему, так до одури, нехорошо – он бы оспорил. Задела бы что-то сродни офицерской гордости. Что-то в чётко выстроенной структуре – в иерархии и субординации. Гражданские не имели права приказывать военным. Никак и никогда. Военные низших званий – военным званий выше.
Но командные интонации переключили что-то в мозгу. Слова звучали рационально. Логично. К единому знаменателю всё приводил контекст – плен. В плену всё равно на детали. На всё, что существует там, вне стен тюрьмы. Хакс не сразу, но подчинился.
Забрал пододвинутую миску с едой, придерживая её за край, устроил на бедре. Поднял ложку – тонкий металл казался каким-то игрушечным после рукояти винтовки, которая, казалось, в какой-то момент приросла к руке. Примерно на шестом часу попыток прорваться к границе города.
Только сейчас Армитаж начал понимать, насколько давно не ел. Больше суток. Насколько голод клыками вцепился во внутренности, обнажая древние, простые инстинкты. От еды, отданной сокамерницей, должно было стать проще. Физически. Морально – вопрос спорный.
Часто ли разумным приходится есть что-либо со вкусом собственной крови? Так, чтобы вместо привычного вкуса – единая, солёная, невообразимо отдающая железом масса, от которой желудок скручивает в подступающей дурноте, а горло намертво пережимает спазмом. Хакс вот – ел. Запихнул в рот первую ложку, металл стукнул о зубы. Прострелило до самого затылка, челюсти мучительно заныли – ксеносы если и не сломали, то трещины обеспечили в костях так точно. Казалось, он даже чувствовал, как с одной стороны шатается весь ряд зубов. Хорошо, еда была такая, что её почти не приходилось жевать.
Ему не привыкать: есть, автоматически, с безразличием дроида заталкивая по порции в рот, когда лицо разъебали до кровавых соплей. Плюс – становится всё равно, что за еда перед тобой. Пусть даже самая дрянная, какую только возможно приготовить. Минус – проглотить почти невозможно. В какой-то момент начинает казаться, что ешь самого себя, свою бесформенную, пропитанную кровью плоть. По кускам. Это ощущение наступало где-то на пятой порции. Ложки оказалось всего три.
Закончив, майор отставил опустевшую тарелку на матрас рядом. Утёр тыльной стороной запястья рот. Молчал.
В почти всех системах координат, в большинстве культур, во многих заселённых разумными мирах за подобное проявление щедрости благодарят. За еду – благодарят. У Хакса благодарность, смутная, неясная, сплеталась – скручиваясь в отвратительный, жгучий клубок – с паранойей. С отвращением. К самому себе. Почему Генриетте было до него дело? Зачем она вообще это делает? Почему ей не всё равно до подыхающего сокамерника, которого вот-вот снова заберут на допросы и, возможно, там и убьют. Зачем рискует, отдаёт последнее, что пригодилось бы самой. Бинты ещё эти. С тяжёлым «отработаешь», брошенным ксеносом в пространство. На рациональные, четкие вопросы не находилось ответов. Одно не сходилось с другим.
А там, где не сходилось, натасканная психика выводила: не доверять.
– Зачем вам это? – Резкий, может, резче, чем хотелось, тон. Голос чёткий, отшлифованный в куда более поганых ситуациях. – Просьбы разрешить перевязать. Принести бинт. Еда ещё.
Хакс посмотрел на её лицо, перехватил взгляд, а перехватив, вынудил смотреть себе в глаза. Хотел понять – соврёт ли. Выцепить хоть что-то. Смотрел пустым, безжалостным, холодным взглядом. Как человек, который уже всё решил. Всё видел. Задолго до Вемерии с её войной. Задолго до потери своих бойцов, плена и полотна бесчисленных трупов ксеносов, которых выкашивало первоорденским новейшим оружием. Но, вероятно, уничтожало где-то не здесь, не в столице, где Первый Орден отбивался батальонами своих штурмовиков.
Решила ли всё Генриетта? Пойти до конца. Несмотря ни на что. Границы этого «до конца» размывались, были у каждого свои. Там, где один сдавался от прямого, крепкого удара в лицо, ломающего нос, другой умирал в бесчеловечных муках. Третий – сдавал своих. Как тот лейтенант.
Армитаж до скрипа зубов стиснул челюсти – мучительно заныло в виске, будто туда вогнали сверло. Заставил себя не думать о предателе. Полковник хорошо бросил слова, точно, догоняло уже сейчас. Что будет потом?
– В плену не любят самоуправство. Попытки договориться вне стен допросных, – он продолжал смотреть Генриетте в глаза. Светлые. Голубые. Теперь он видел, они были голубыми. – Он придёт и изнасилует вас, возможно, убьёт в процессе. Или после. И ради чего риск? Ради того, чтобы из меня вытекло чуть меньше крови. Чуть позже.
Усмешка тенью сожаления резанула ему губы, бледные, кажущиеся неживыми, как и всё лицо. Как всегда у него было – не дошла до глаз. Не задержалась надолго. Армитаж бы сам никогда не пошёл на это: на помощь сидящему с ним в камере разумному. Первый Орден вбивал рациональность, исключительную холодность мышления. Мысли, стремления – первичны. Эмоции, чувства – вторичны. Эмпатия, самопожертвование не ради благо Первого Ордена – порочны. Хакс возводил это в абсолют.
Но было ещё одно, что могло всё объяснить.
– Даже если вы хотите сыграть на заинтересованности твари и убить его, и я лишь предлог к диалогу с ублюдком, – майор одним движением сложил ложку, которую всё ещё держал, напополам в ладони – согнулась до смешного легко. Слишком тонкий металл, хоть и выглядел неплохо. На первый взгляд. Не сравнится с калёным лезвием, даже если её и заточить. – Но там за стенами такое пекло, что и шагу не пройти.
Даже с хорошим вооружением, даже с военным опытом – это будет непросто. Он, насколько мог в нынешнем состоянии, оценивал это. Вероятную возможность выбраться. Потом, вторым этапом, продержаться в городе. Дойти до границы. Выйти на своих. Для этого требовалось пересечь фронт: повезёт, если только между войсками Первого Ордена и ксеносами. Группировки воевали ещё и между собой, и как сейчас выглядело истинное положение вещей, майор мог только догадываться. Он бросил ложку, так и оставшуюся сложенной, рядом с тарелкой.
Хакс сам собирался завалить любую из этих тварей, как только предоставится возможность. Вырваться отсюда. Знал – опыта хватит, вот силы и выносливости – вопрос. Ему бы отдохнуть хоть немного. Хоть пару часов. Поспать.
Чего-то будто не хватало. На жажду выпить воды наслаивалась ещё какая-то тяга, он не мог вычленить, к чему именно. Скребла лёгкие.
– Восемнадцать, если вместе с тем, который сгинул в инженерной шахте, – в интонациях не было ни злобы, ни ярости, ни так свойственной молодым солдатам, особенно метким снайперам, бравады. Кровожадного хвастовства. Для многих из них количество убитых было самоцелью, азартом, для Армитажа – способом выжить. Довести приказ Первого Ордена до конца. Того, восемнадцатого, ксеносы вряд ли вообще нашли. И найдут. Правда что, проклятая бездной земля. Хакс убил бы ещё десятки или сотни. Тысячи.
Триллионы, если такой геноцид вообще возможен. Он бы сжёг их всех дотла.
– Я – военный, офицер, – отрицать не имело смысла. Тем более, они не знали, кто из них двоих доживёт до завтрашнего утра. – Я выполнял приказ.
Он хотел верить, что продолжает выполнять. Что выполнит.
– Впрочем, изначальный приказ отличался, – он дёрнул углом рта, будто хотел улыбнуться. Усмехнуться. Не вышло ни то, ни другое. Улыбаться он вообще, наверное, не умел. – Никто не собирался никого убивать. Но это война. На войне так случается.
О, ублюдки невзлюбили его гораздо раньше, чем он уничтожил семнадцать из них. Примерно, когда решили, что могут сами выбирать, какая судьба уготована их поганой ксеноской планете. Могут ставить условия. Условия, как оказалось, ставить они умели. Ударить по противнику на переговорах – много мастерства не надо, но вот собираться выдать юужань-вонгам, и вряд ли одного лишь Хакса, это уже походило на хорошо продуманный ход.
На пиздец, в глазах лично майора.
Он отвернулся, заставил себя подняться вдоль стены, придерживаясь рукой. Тело подчинилось, несмотря на с новой силой накатившее головокружение. Бывало и хуже. Добрался до умывальника. Удивительно, но смог. Его даже не шатало. Вода там и правда была. Армитаж выпил несколько глотков, последний сплюнул обратно – отдающую металлом, светло-красную воду. Во рту сделалось не так мерзко. Умыл лицо, насколько это было возможно со столь отвратительным напором. Смыл пыль, грязь и кровь, ощущение той затрещины, которой прилетело по лицу. Кровь из-под волос сзади и с затылка даже не стал пытаться убрать – тут уже надо в ванную, не меньше. И всё равно: будто стало проще. Легче.
Вытер с лица воду ладонью. На щеках и подбородке уже кололась едва заметная щетина, но это было последнее, на что стоило обращать внимание. Вернулся на матрас. Когда сел обратно, подобрал ноги, скрестив их в лодыжках, понял, насколько тело плохо ему подчиняется. Проклятая слабость. Но это пройдет, вопрос нескольких часов.
Мысли перетекли к оружию, которое было с ним. Оно давало ощущение контроля, иллюзию, что обстоятельства ещё можно разыграть удобным для себя способом. Он мог убить ксеносов, если они придут и даже если будут вооружены, нужно только подгадать момент. Мог уничтожить своих конвоиров, когда снова потащат на допрос. Мог, в конце концов, взять Генриетту в заложники, если бы она была ценной пленницей. Но – не была. Похоже, ксеносы сами не знали, зачем схватили её. Но во время гражданской никто не вникает в детали. В контекст. Она была человеком, а значит, потенциально могла быть для них опасна. Или полезна. Тут как посмотреть.
– Почему не принять свою судьбу? Они не станут ни с кем и ни с чем считаться, пустят в расход, – о, он знал, как звучал. Как безэмоциональный ублюдок, которому ни до чего нет дела. Который, возможно, сам готов здесь сгинуть. Вот только Хакс не собирался. Он выжидал и оценивал. Насколько мог. – Это путь в один конец. И если не здесь, не в тюрьме, то в городе – точно.
Тяга, скребущая лёгкие, сделалась отчётливой. Неприятной. Потребность в никотине – это была она – выкурить пусть даже самую дрянную сигарету, но процедить дым в лёгкие. Так всегда бывало, когда тело находилось на пределе.
– Есть веская причина вернуться? – Он снова смотрел на Генриетту. Слегка вскинул светло-рыжую бровь. Хотел понять, где её «идти до конца». Есть ли вообще.

Не рассказал бы.
Независимо от обстоятельств, он не сказал бы врагам ни слова. Ни доли известной ему информации. Даже, если и правда выпустили бы отсюда, но из плена не выпускали никогда. За исключением тех, кого завербовали. Идти на диалог с противником в тюрьме – последнее дело для военного. И ведь некоторые шли, в какой-то слепой уверенности, что всё закончится здесь и сейчас. Обещания будут выполнены, нужно только рассказать, что просят. Именно поэтому Первый Орден тратил просто колоссальные усилия и средства на идеологическую обработку солдат, на превращение их в неподдающихся ужасам войны роботов. Хакс лично тратил свои силы и время, поддерживая начинания отца. Несмотря на всю ненависть, что связывала с родителем.
Болт в голову и правда избавил бы его от всего. В этом Генриетта права. Но не довёл бы до конца поставленную командирами боевую задачу. Не приблизил бы Первый Орден к захвату сопротивляющегося, агрессивного мира. Просто стало бы одним трупом больше. Уже даже не могилой. Могилы на войне чаще на десятки и сотни убитых. Без имени, без знаков. Безызвестные. Как язвы на теле земли.
Лишнее внимание. Опрометчиво погнутая ложка? Он и не заметил, как та сложилась в руках. Просто заволокло перед глазами, выплеснули эмоции. Неподконтрольные, страшные. В голове у майора всё чаще звенело приступами, выцвечивало перед глазами яркими картинками, будто закидывало обратно, на поле боя. Такое бывает – он слышал от бывалых офицеров. Организм – его вымуштрованная психика – справится. Всегда справлялась.
Тон, с которым сокамерница произносила слова, царапал по самоконтролю. Цеплял своим ехидством и чем-то ещё. Хакс угрюмо промолчал.
Ублюдкам было всё равно на детали. Их не заботило, кого с кем они посадили в одной камере, они не следили за тем, разговаривают ли пленные. Иначе бы прервали и избили. Обоих. Чтобы было неповадно. В конце концов, добросовестно не обыскали майора. Им недоставало профессионализма в вопросах плена. Но это не делало ситуацию хоть сколько-то проще. Плен всегда был опасен своей непредсказуемостью, почти невозможностью что-либо поменять. Хакс слишком хорошо помнил первоорденскую отработку вариантов побега, приближенную к настоящему плену настолько, что случались смерти. Моделирование сложнейших, самых безвыходных ситуаций для тех, кого готовили в руководящий состав. Жестокие условия. Самая поганая погода, если держали где-то в поле. Преобладающий противник. Как вооружиться. Какие цели поражать первыми. Что делать, если опасность угрожает лично тебе, или же твоим бойцам. Или всем сразу. Гражданский там тоже был. Никогда не заканчивалось хорошо.
Снова загремела дверь. Хакс перевёл взгляд туда. Безучастный. Наверное, излишне спокойный, уравновешенный для человека, за которым снова могли прийти. Тот же ублюдок на пороге. Армитаж не рассмотрел его в прошлый раз в полной мере, потому как валялся после неизящного допроса, теперь же рассмотрел. Грузный, немолодой – преимущество. Такой не способен двигаться быстро.  Небольшой бластер у пояса, вряд ли просто парализующий. Связка ключей, нож, всунутый в кожаные ножны. Комлинк на запястье. Из одежды – броня, закрывающая основные места, куда можно попасть и убить. Шея, впрочем, не закрыта, но до неё ещё нужно добраться.
И тварь, забрав посуду, уже уходя, примерилась к своей новой добыче. Считала, что всё уже решено. Шестерня по-хозяйски прихватила женщину. Хакс смотрел. На ксенофобию, едкую, жгучую, наслоилось презрение. Тяжелая злоба. Не отразилась в глазах: ему хватало опыта не выдавать то, что чувствовал. Хватало выдержки. Почувствовал только, как до стреляющей боли в виске заскрипели стиснутые зубы.
Ему было все равно.
Он ненавидел ксеносов.
– У нас? – Спросил, когда дверь закрылась и шаги стихли в коридоре. Двинул челюстью, не понимая в полной мере, что чувствует. Могли ли два совершенно незнакомых человека, оказавшиеся на войне, а потом в плену, называться ёмким, объединяющим «мы»? Имели ли смысл такие детали?
– Вам что-то известно об их ненависти к человеческой расе?
«Эшафот» про это гласил коротким предупреждением о связи некоторых боевиков с Альянсом за разнообразие. «Эшафот» вообще о многом недоговаривал.
О юужань-вонгах, например, которым местные ублюдки планировали отдать майора Хакса. И другой руководящий состав, если схватят.
Задумавшись, краем сознания всё же успел заметить, как Генриетта поднялась, приблизилась. Зашуршала одежда, когда опустилась рядом. Майор с трудом заставил себя не расценить это, как прямую атаку в лоб. Когда на войне, уже долгое время в пекле, среди постоянных засад и обстрелов, всё – потенциальная опасность, угроза. Готовящийся удар. Даже ребёнок, собирающий цветы близ колеи, оставленной имперским штурмовым танком.
Не дергаться. Армитаж незаметно стиснул руку в кулак. До побелевших костяшек. Чужие руки коснулись головы, ощутимо холодные, даже через коротко стриженные волосы. Вдохнул – резко, сквозь зубы, от боли, белым заревом залившей перед глазами – вдох так и остался в груди. Закрыл глаза. Знал: если что, услышит. Успеет. Рефлексы у него всегда работали безотказно.
В голове вертелись вопросы. Непонимание. Отрицание. Смутно тлело что-то жгучее, нездоровое.
Злость. Даже нет. Ярость.
На этих тварей. На врага.
Судя по реакции женщины, рана выглядела погано. Болела тоже – ощутимо. Особенно, когда поверх лег первый бинт, бередя края. Потом, когда стянуло и стали ложиться последующие слои, стало легче. Хакс заставил себя дышать, открыл глаза, вперивая взгляд в свои руки, в пряжку ремня. Даже ремень с него не сняли. Он мог бы повеситься на нём, если б захотел. Задушить того конвоира.
– Это не имеет значения. Офицер должен быть готовым умереть. На поле боя или в плену, – его не пугала перспектива, сколько ещё ему придется здесь выдержать. Попытка бежать и быть убитыми уже там, на улицах разъярёнными ксеносами, – тоже. Хакс только знал, с непоколебимой убежденностью: он не сдастся. Ни в одном из возможных сценариев.
У него тоже имелась причина. Военная присяга. Клятва верности Первому Ордену. Его идеалам. Была цель – принести в Галактику мир и закон, заимев ту силу, которая способна противостоять всему тотальному беспределу, что раздирал территории бесконечными столетиями. Военную мощь.
Установить единственно верный Новый Порядок. Единственную власть.
– Нет, – он поднял голову, медленно. Перевёл взгляд на сидевшую рядом. Через радужку, приколы зрачков не пробиться дальше, в самую суть. В то, что он отказывал не по-настоящему.
Хакс не знал, что Генриетта может почувствовать. Даже не догадывался, что перед ним владеющая Силой.
Он рассчитывал на то, чтобы она была максимально убедительна, когда мразь придёт требовать оплаты. В любых иных вариантах с ублюдком не справится. Ксенос считает обман, фальш, любую неестественную интонацию, движение, и тогда всё. Сразу поймет, что к чему. Станет в разы сложнее. А там, где сложнее, майор мог не выдержать.
Тогда они оба сгинут здесь. В плену судьба нечасто раздаёт шансы.
К тому же, прямой отказ почти стопроцентно исключал возможность дальнейшего сотрудничества. Гражданский с собой был одним из самых дрянных сценариев. Почти такой же, как раненный солдат.
– Мне нужно выспаться, – как отрезал. Безучастно, обезличенно. Знал, вряд ли сможет. Телу было плохо, слабость так никуда и не делась, ползала мерзким слизнем по нервам, периодической, незаметной глазу дрожью скзвозь мышцы. Кажется, провалишься в сон сразу. Но, увы, ошибка. Армитаж проходил через подобное не единожды.
Оперевшись рукой о матрас, лёг на бок, стараясь не делать лишних движений. Отвернулся к стене. Подтянул к себе ноги. Холодно не было. За окном, судя по всему, стояла влажная, солнечная погода. Матрас был жестким, отвратительно вонял, но это было самое милосердное, на чём Хаксу приходилось пытаться заснуть в последние несколько суток. Если он вообще спал.
Его не сразу утянуло в мучительную чёрную воронку. Но выключило. Грубо выкинуло обратно позже, будто спустя бесконечность, когда дверь лязгнула замками. Оглушительно – механизмом петель. Армитаж не пошевелился, приоткрыл только глаза. Безошибочно понял, где и почему находится. Лежал уже не отвернувшись к стене, а полу-на боку, полунавзничь, с лицом, спрятанном в сгибе локтя. Кажется, во сне его мучили кошмары.
Он никогда не придавал значения снам. Чаще ему вообще ничего не снилось.
На пороге – ксеносская тварь. Конвоир. Узнаваемый грузный силуэт, позвякивание ключей. За решетками маленького окошка – густая ночь, с сумерками, в которых почти ничего не видно. Только смутные силуэты.
Пришёл за оплатой. За своим криффовым «отработаешь».
Дверь закрылась за его спиной. Лязгнул внутренний затвор. Видимо, планировал задержаться здесь надолго.
– Раздевайся, – хаттски дрянной галактический. – Или я сам.
Рано. Ещё слишком рано. Хакс почувствовал, как медленно, размеренно цедит влажный воздух сквозь зубы. Удел хищников – выжидать. Не двигаться. Пусть даже придется ждать изнурительно долго. Сложно.
Конвоир приблизился к Генриетте, шестерня сгребла её за воротник. Жалобно треснули швы. Но выдержали. Пока что.
– И только попробуй кричать, – прошипел ей на ухо, с трудом подбирая слова на галактическом. Видимо, долго ждал этого момента: вёл себя нетерпеливо, поспешно. Либо торопился, зная, что любые подобные встречи с пленными сурово наказываются.
Воротник всё же треснул. Было слышно как по полу разлетелись пуговицы. Ксенос распустил руки, охотно трогая миниатюрную по сравнению с ним фигуру, явно нечасто видел человеческих женщин.
Рано. Ещё слишком рано. Мразь ещё успеет почувствовать, осознать, а осознав, станет сопротивляться. Привлечет внимание остальных.
Хакс не шевелился, не сводил взгляда с отвратительного зрелища, его рука поползла вниз, опустилась к голенищу сапога.
Всё решал один-единственный, точно подобранный момент.

Отредактировано Armitage Hux (26-07-2026 14:51:43)

Охранник был груб. Не церемонился с жертвой. В темноте, жгущей своим густым сумраком сетчатку, Хакс видел, как ксенос бросил Генриетту на пол. Даже не на матрас. В пылу безудержной похоти, ненависти на подобные нюансы становилось плевать. Тварь хотела здесь и сейчас, чувствовала криффову безнаказанность. Превосходство. Помимо прочего это была демонстрация. Изнасилование человеческой женщины в присутствии солдата-человека. Извращенная, людоедская логика. Генриетта не имела никакого отношения к Первому Ордену, даже к этой войне, в полном понимании. Логике этой, впрочем, подчинялось большинство миров во время войны. Превосходство – любой ценой, на любом уровне, хоть на поле боя, хоть так, в провонявшей кровь камере – оно значило для противника всё.
Уродливая, отвратительная иллюстрация обратной стороны войны. Лозунгов, которыми бросался Первый Орден. Знамён, которые подняли дрянные, отстаивающие назвисимость синие.
Ксенос если и хотел что-то доказать, то стремительно терял концентрацию. Навалился на женщину грузной тушей, прижал к полу. Зарылся мордой куда-то ей в волосы, надсадно, хрипло дыша, нашарил рукой бедра – в штанах из тонкой ткани – и это его будто разозлило. Рванул вниз. Рыкнул. Ткань разорвалась с жалобным треском.
Майор не шевелился. Нашёл пальцами рукоять клинка – узкую, металлическую – бесшумно вынул. Перевернул в ладони, взяв обратным хватом и пряча за своим бедром, чтобы скудный отблеск из-за окна не попал на дюрасталь. Но тварь уже давно перестала обращать на Хакса внимание. Примерно, когда переступила порог и взялась за Генриетту.
Поменял своё положение, садясь. Медленно. Не спуская глаз с ублюдка. Затем поднялся одним плавным слитным движением, готовый вот-вот слиться с бетонной стеной, с мраком, особенно темным близ стен.
Уже ничего не чувствовал. Ни слабости. Ни головокружения. Ни боли. В голове сделалось до пугающего ясно, тело будто ничего не весило. Двигалось стремительно, легко. С безошибочной точностью. С матраса его поднял адреналин, вытеснил всё вокруг.
Организм выполнял поставленную задачу. Убить. Кинжал стал продолжением руки.
Хакс сделал шаг с матраса в сторону, двинулся по большой дуге, вдоль стены, окончательно исчезая из поля зрения ублюдка. Местные видели гораздо лучше людей. И слышали. Хакс знал.
Ублюдок мог услышать шуршание бетона под подошвами, несмотря на всю невероятную осторожность, скрип кожи сапог, даже дыхание, если бы очень захотел – поэтому он нужен был максимально отвлеченным. Поглощенным своим занятием. Так уж вышло, что ныне этим занятием значилось изнасилование.
Армитаж видел широкую, затянутую броней спину, затылок и женские ноги. Её обувь. Охранник в какой-то момент вздёрнул Генриетту, ставя на колени, и свободной шестернёй втиснул щекой в бетон. Другой держал за бедра. Майор не знал этого наверняка. Не знал, начал ли. Не стал ждать.
Выдвинулся из темноты в мутные, густые сумерки со стремительностью хищника, ударил сзади. Точным, хорошо поставленным ударом. Нож будто ожил в руке, резанул воздух, молнией въехал ксеносу под уровень нижней челюсти. Туда, где сонная артерия уходила дальше, в голову и мозг. Вошёл, как по маслу. Глубоко. Хакс рывком провернул лезвие. Почувствовал, как горячим, густым залило руку. Ксенос, ещё толком не осознавая, что произошло, взревел. Это должно было быть криффски больно. Хотел, на злобе и инстинктах, перехватить находящуюся под ним, доступную для атаки цель, за горло. Сломать шею, может быть. Сила в ксеносах была нечеловеческая. Хакс не дал, сгрёб его за подобие волос на затылке, рванул в сторону, бросая на бетон. Сам навалился сверху.
Ублюдок извернулся, схватил уже Хакса за горло. Пережал трахею. Майор вогнал ему нож с другой стороны. Попал криво, из-за ставшей скользкой рукояти, но достаточно. Тугим фонтаном брызнуло на пол. Противник забулькал кровью, кашлянул, промычал что-то нечленораздельное. Всё ещё жил. Сопротивлялся. Криффово живучие ублюдки, убить одного такого лоб в лоб, с одним лишь ножом, и то, с неудобной, узкой рукоятью, что-то на грани с безумием. С самоубийством. Успел заметить, как мразь потянулась за бластером. Слишком медленно, чтобы успеть. Несмотря на всю живучесть, на отменный слух и зрение, гораздо лучше человеческого, конкретно этому ксеносу не хватало рефлексов. Таких, которые оттачиваются годами изнурительных тренировок. Единственное преимущество Хакса. После эффекта неожиданности.
Армитаж перехватил тварь за запястье, с трудом пересиливая, не давая дотянуться и воспользоваться оружием. Бластер быстро бы всё решил. Сам он уже никак не успевал им воспользоваться. Ни в момент первой атаки, ни сейчас.
Зарычал, глухо, хрипло, как зверь, ослепленный в своей ярости. В желании убить во что бы то ни стало. Видит бездна, убивать почти что голыми руками тварей ему ещё не приходилось. Последний удар. Ему оставался последний удар. Время, под чудовищными дозами выплеснувшего в кровь адреналина, будто стало бесконечным. Всё сжалось до одной точки: до противника под ним. Ксенос рывком всё же пересилил, схватил рукоять бластера. Хаксу даже показалось, что он слышал, как натянулись пружины спускового крючка, как начинают срабатывать механизмы внутри пушки.
Клинок вошёл в шею у спины, прорвался аккурат между позвонками, нарушая целостность нервной ткани. Проводимость импульсов. Мгновенно. Ксеноса как выключило, его рука свалилась на бетон. Он прекратил дёргаться под майором, только, разинув пасть, часто-часто, поверхностно дышал. Подыхал. Теперь совершенно точно. Смотрел на Хакса, сидевшего на нём верхом, стекленеющими глазами. С ужасом.
– Жри, тварь, – процедил майор, ледяно, на грани со слышимым. Рывком, каким-то заученным движением выдернул лезвие. Между позвонками застряло крепко, пришлось приложить усилие. Внутренним изгибом локтя вытер лицо от капель крови. Зло сплюнул попавшую в рот. Сел, откинувшись. Только сейчас почувствовал, как воздух струится в разгоряченные лёгкие раскаленным потоком. Как шумит кровь в ушах, как проступают очертания камеры. Адреналин медленно откатывал, но ещё не прекратил действовать. У него ещё было в запасе десять-пятнадцать минут до того, как потребуется передышка.
Теперь он мог отсюда выбраться. Должен был.
Машинальным движением вытер лезвие от крови об одежду убитого, сунул обратно за голенище. Первым делом забрал бластер – автоматически, быстро проверил. Стандартный. Маленький, старого имперского образца. Бьющий плазмой. Попади он, Хакс бы умер мучительной смертью. Армитаж пристегнул его себе к поясу. Вторым – нож в кожаных ножнах. В другое голенище. Третьим – сорвал комлинк с запястья. Разбираться было не когда, разберётся, настроит на необходимые частоты уже потом, выбравшись из камеры.
Четвёртое – ключи, которые ублюдок везде таскал с собой. С ними любые двери тюрьмы будут открыты. Нашлись во внутреннем кармане брони. Там же местные наличные, зажигалка. Сигарет не было.
Курить хотелось просто пиздецки. Уже заталкивая зажигалку в карман брюк, увидел Генриетту: адреналин откатил настолько, что теперь Хакс видел всю камеру. Находящихся в ней.
– Угомонить, значит, придётся? – Небрежно бросил он, сам не зная, зачем говорит это. – Считайте, теперь мы квиты.
Поднялся с уже сдохшего ублюдка, на адреналине ничего не чувствовал. Почувствует позже. Может, вечером, если доживёт до вечера, а может, уже через несколько часов.

Отредактировано Armitage Hux (26-07-2026 23:19:39)