Массивный, шумно отдувающийся дымом поезд выбросил его на западной конечной станции железной дороги Ганнибал – Сент-Джозеф вместе с разношерстной, на все лады перекликающейся, шумной толпой. Были здесь и импозантные мужчины с важными лицами, говорящие на превосходном немецком, были представители американской интеллигенции, бесчисленные безликие работяги, фермеры, механики в грязных одеждах, а также искатели лёгкого заработка, привлеченные не то близостью малоосвоенных земель, не то быстрыми темпами развивающегося города. Встречались даже дамы в новейших европейских платьях. Сент-Джозеф – западный оплот цивилизации перед дикими территориями и перевалочный пункт для смельчаков, держащих путь дальше на запад – принимал всех. Железная дорога врезалась в него стальной полосой и после нее не существовало никакого иного сухопутного сообщения, кроме изъезженных лошадьми и караванами повозок двух главных троп: Орегонской и Калифорнийской. Воистину «Ворота на Запад».
Хакс задержался на станции, подождал, когда из вагона для скота выведут лошадей, включая двух его собственных, уже оседланных и навьюченных вещами, отдал деньги конюху и двинулся на улицы города, придерживая первую лошадь под уздцы. Вторую привязал к седлу идущей впереди. Стоял ясный осенний день, наверное, последний в этой осени. Люди безостановочно сновали вокруг, босоногий мальчонка подбежал, предлагая присмотреть за лошадьми – Армитаж отогнал его сухим отказом – у лавки мясника, дальше по улице, лениво брехала лохматая собака, разморенная закатными лучами. В непосредственной близости к станции бойко шла торговля и навязывание всевозможных услуг: от фургонов с извозчиками до часового свидания с девочками, под видом танцовщиц крутящихся тут же, на деревянном крыльце салуна. Встречались немногословные, хмурые, с оружием наперевес, наёмные охранники. Отряды солдат. Федеральные войска, как легко было понять по их темно-синей форме: с 1861 года Союз крепко держал контроль над городом. Хакс не задержался нигде: Сент-Джозеф его не ждал. Был ему чужд, как и всё с тех пор, как Гражданская перевернула всё с ног на голову. Кого он обманывал: с тех пор, как вообще приехал в штаты.
Сбежал – услужливо подсказывал мерзкий внутренний голос – оставил в туманной Ирландии всё: близких родственников, стремления, своё будущее и своё националистское прошлое.
Надвигался вечер. Вместе с ним ощутимо холодало. Глубокая осень давно вступила в свои права, но и её пора была на исходе: погода переходила в приближающуюся, то и дело выбеливающую дороги по ночам, зиму. Зима значила глухую безысходность, не смотря на белизну снега, тоску по родине и отсутствие хоть каких-то перспектив.
Прошлую зиму Хакс провёл в военном госпитале. Где он проведёт эту информировала бумага в нагрудном кармане, значок там же – вместо того, чтобы красоваться на груди – и, вероятно, отправленное почтой распоряжение в находящийся в почти сорока милях отсюда городок.
Форт-Оливерс, кажется. Письмо на имя мэра. Не такая уж глушь, если судить по имеющимся сведениям. По тому, что про городок удалось услышать. Но Хакс не обманывался. Он пережил три войны, с переменным успехом, отслужил в американской армии в безуспешной попытке найти там своё место, но именно недавно возникшие городки, подобные этому, всегда таили в себе ужасы человеческой природы.
Весь Дикий Запад таил. Гражданская война была лишь исходом обострившихся до предела взглядов и стремлений людей. Насмотрелся он и какой ценой удерживается нейтралитет, ценой бессмысленных жертв просто из-за разности взглядов и мнений, а Форт-Оливерс избегал военного чистилища аж с шестьдесят первого. Сначала, правда, был брошен в самое пекло. Хорошего ждать не приходилось. Интуиция, помноженная на опыт, Хакса никогда не обманывала.
В эти же сутки, ночью, дорогу, ведущую на Форт-Оливерс, затянуло густым, промозглым туманом. Никто Армитажу не встретился, за исключением военного патруля в самом начале, держащего путь обратно, в Сент-Джозеф. Они проверили его документы, главный опросил, придирчиво, резко, но узнав о службе Хакса в союзных войсках, звании и отставке по причине ранения, отпустил без вопросов.
А дальше, на многие мили раскинулась опасная, не поделённая между Союзом и Конфедерацией земля, а это значило, что смерть притаившись невидимыми партизанскими отрядами, военными формированиями или мародерами, упивающимися возросшим беззаконием, будто какие-то демоны. Страшнее человека не существовало ничего. Хакса ничто не убедило бы в обратном, даже встреть он проклятого демона, существуй они на самом деле.
Полночи Армитаж провёл в седле, потом дал коням отдохнуть – сам, мучимый бессонницей и старыми шрамами, пролежал у костра, с ружьём под боком и седлом под головой, пожалел, что в туманную погоду совсем не видно звёзд – а когда начало неспешно светать, продолжил путь. Туман не исчез и к утру. Форт-Оливерс показался только, когда подъехал совсем близко. Вынырнул из густой дымки бревенчатыми хижинами, церковью с кладбищем, чуть дальше центральной улицей, уходящей в туман, закрытыми лавками. Будто вымерший. Зловещий. Не знай Хакс заранее, посчитал бы, что это война опустошила его, превратив в призрак, являющийся городом лишь на карте.
Нет, не вымерший. Городок ожил в какой-то момент, но совсем не так, как того Армитажу хотелось. Человеческие голоса, достаточно далёкие, чтобы разобрать хоть что-то, но отчётливые, чтобы понять – люди ругались, спорили, делили что-то, быть может. Ярость и страх звенели в пространстве так, что не спутать ни с чем. Хакс без раздумий повернул коня туда, второго оставил на улице – некогда привязывать – да и ценного было, наверное, только сама лошадь, пара книг да дневник с записями, который вёл с начала Гражданской. Украдут, не обеднеет. Вороной верховой под седлом был куда дороже – Хакс пустил его в галоп. В карьер – когда услышал выстрел.
Голоса приблизились быстро – среди них особенно хорошо выделялся женский, непримиримый, чёткий, и пытающаяся пересилить лающая ругань, что неудивительно, мужская – и из тумана, схлынувшего в стороны, появилась толпа. Во всей красе. Небольшая, но чертовски злая. Картина, будто написанная художником, до впечатляющего разбирающегося в особенностях жизни на Диком Западе. Толпа жаждала крови: даже понимать, что к чему, не требовалось, чтобы считать настрой. Понять: кого-то собрались убивать. И отнюдь не по решению суда, закон здесь умер со смертью предыдущего шерифа, если вообще существовал при нём.
Самосуд, значит. Хреновый сценарий. Мало предсказуемый.
Армитаж спешиваться не стал, вырос из тумана будто посреди толпы. Да, рисковал конём, но высота и сила лошади позволяла контролировать скопление людей, разделить, при необходимости. Даже такое хаотичное и злое, подобно стихийному бедствию. С одной стороны оказались зачинщики, во главе с низкорослым мужчиной, с другой – связанная по рукам женщина, мексиканка, судя по всему, ещё одна женщина и пара фермеров, испуганных появлением лошади.
– Бросить оружие и никому не двигаться! – Рявкнул Хакс хорошо поставленным голосом, конь привстал на полудыбы, взрыл копытами грунт под собой. – Я – заместитель маршала, моё имя Армитаж Хакс. Назначен на федеральном уровне, и отныне призван следить за исполнением законов в городе.
Хакс не помнил, когда достал, но пятиконечный знак городского маршала был у него в руке. Он поднял его, чтобы видели. На людей власть, подобная этой, имела всегда магический эффект, сбивала любую спесь и ярость. Оружие доставать не стал: оружие спровоцирует и без того неконтролируемую толпу. Откуда стреляли, не успел увидеть, но мало кто осмелится открыть огонь по представителю закона, даже если отпетый преступник, даже если ему в спину.
– Да как это маршал?
– На самом федеральном уровне? Это что значить-то?
– Президентом!
– Президентом?
– Да быть такого не может! Отродясь тут маршалов не бывало!
– Ведьма! Ведьма следите, чтобы не сбежала! Проклянёт ещё хуже прежнего! А дети?
Неслось со всех сторон, люди смотрели дико, зло, будто готовы разорвать на куски, но смелости у них поубавилось. Вдруг – начали думать некоторые из них – вдруг этот маршал возьмёт и приговорит ведьму, с высоты своей власти-то. Всё сразу и решится.
– У нас тут это... – выступил вперед низкорослый. – Ведьма должна по закону ответить!
– Что за ведьма? – Резко спросил Хакс, убирая значок обратно, в нагрудный карман, повернулся в сторону связанной. – Она?
– И этоть, соучастница у неё, вестимо, – продолжил кто-то из толпы. – Миссис Антиллес! Да, да, точно она! Оттого и защищает, видать!
Вторая из присутствующих женщин. По крайней мере, единственная из женщин, которая осмелилась оказаться в эпицентре событий. Другие, жены фермеров или работяг, в невзрачных платьях, виднелись лишь за спинами мужчин. Подначивали, может. С них станется.
– Ведьма или нет, – отозвался маршал, повернувшись к толпе, конь так и оставался стоять боком, не позволяя людям продолжить то, что они начали. – Уголовное право штата гласит, что самосуд – тяжкое преступление. Любого, кто посмеет вершить расправу без суда или навредить женщинам, запру под замок.
Люди зароптали. Гнев перекосил их лица, но Хакс смотрел на них не дрогнув, с непробиваемым ледяным спокойствием. Только взгляд говорил о том, что идти против закона не стоит. Ни сейчас, ни впредь, пока он назначен в этом проклятом городе.

Отредактировано Armitage Hux (06-10-2026 16:18:04)

Краем глаза Армитаж всё же заметил того, с дробовиком. Ещё совсем малец. Огнестрел у него отнял подошедший мужчина. Не похоже, чтобы самому стрелять, настрой считывался иной. Мужчина распорядился о чём-то и мальчонка побежал прочь по дороге, в туман. Силуэт быстро исчез в непроглядной мути.
Хакс устроил руку на луке седла, осмотрел людей, не останавливаясь взглядом на ком-то одном. Подождал. За оружие снова никто не хватался. Толпа жила своей жизнью, выкрикивала обвинения, в единстве которых не могла сойтись. Спорила. До определенного момента Хакс дал им выговориться, выплеснуть то, что накопилось.
Значит, миссис Антиллес – жена местного доктора, и по праведному ужасу, прозвучавшему в интонациях людей, доктор здесь не только один, но и может решать, кого ему лечить, а кого – нет.
И учительница.
Из местной интеллигенции, значит. Зачем вообще взялась это решать? Какое ей дело до ведьмы? Лучше бы вон взять пример с тех молчаливых женщин, не ввязывающихся в конфликт, наблюдающих со стороны, а ещё лучше с тех, кого сегодня на улицах видно не было. Но не вступись она – а иных противников решений низкорослого типа Хакс не наблюдал – мексиканку бы уже приговорили.
Ведьм не существует? Маршал почувствовал, как что-то давнее, страшное продирается по нервам. Жгучее, сворачивается в груди тугим, болезненным узлом. Ненависть. Страх. Вырастает прямо перед глазами тёмным силуэтом, лицом, обезображенном страшной, истекающей кровью раной, словами, значения которых Хакс не знал. Почувствовал, как сильнее стискивает поводья в руке, до боли в пальцах: лошадь под ним прижала уши, заржала, чувствуя всадника. Занервничала. Всего на мгновение он упустил контроль, не заметил даже, как отшатнулась напуганная словами «ведьмы» толпа. Они даже не представляли, что насколько близки к истине в своем неведении. И насколько ошибаются. О, Хакс бы поспорил с утверждением миссис Антиллес. Существовало что-то, тёмное и кровожадное, но не такое, как связанная по рукам мексиканка, не способная и слова сказать, не то что убить кого-то или что она вообще сделала по мнению толпы.
Кажется, мелькало что-то про детей.
С трудом отогнав наваждение, Армитаж спешился. Сбоку седла осталось ружьё, но у него был с собой револьвер под курткой. Вздумают перестрелку устроить, будет, чем дать отпор. Стрелял он всегда отменно метко, мог и не застрелить при желании.
– Никто никого не убьет, – повторил Хакс снова, спокойно, ледяно, на тонкой грани с угрожающим. Голос не подвел. – И самосуд устраивать не будет. Идите по домам.
Заученным движением отодвинул край куртки, демонстрируя револьвер у пояса. Стрелять не собирался, но практика показывала, что люди – особенно простые обыватели – огнестрельного оружия бояться. Да что там: бояться даже более-менее натасканные солдаты, постоянно сталкивающиеся с вооруженным противником. Инстинкт. Он никогда не уходит до конца, притупляется только со временем. У Армитажа страх к оружию, к дымящемуся дулу, смотрящему бездонной чернотой, вытеснило страхом перед магией. Вот где была настоящая тьма. Пули, неоднократно побывавшие в его теле, в костях и внутренностях, приносили боль и страдания, но этого от оружия и ждешь. Чего ждать от магии, от неизвестного и неподвластного – вопрос без ответа.
Он помнил, что стало с одним из взводов в его подчинении. Был капитаном тогда, в Китае.
– Расходитесь.
Видимо, что-то в его настрое, во взгляде человека, которому нечего терять и который повидал то, что никому из толпы не доводилось, повлияло на податливые человеческие умы. Хакс остановил взгляд на зачинщике самосуда. На низкорослом. Этого опросить первым, – отметил про себя, слишком уж настырный ублюдок, глаза хитрые, лживые. Гнилое нутро. Армитаж таких чуял за милю.
– Женщина ответит по закону, если присутствует её вина, – произнёс маршал, нарушая тишину, от которой, казалось, можно было оглохнуть. После слов связанной про дьявола, та стала почти осязаемой. Ровно что плотный, оседающий мелкими каплями на одежде, на волосах туман. – Но не здесь и не вашими решениями.
Им нужна демонстрация власти, закона – будет им власть и закон, но только такие, которые диктует право штата Миссури. Хорошо, что уже зная, куда и с какой должностью направляется, Армитаж взял с собой некоторые вещи, необходимые для работы маршалом. Для арестов. В руке оказались наручники, простые, металлические, регулируемые, приспособленные для арестов что мужчин, что женщин, что подростков. На любую ширину запястья. Подошёл к связанной мексиканке. Нацепил ей наручники прямо поверх верёвок.
Сделал это безразлично. Механически. Наручники щелкнули металлом, как приговор. Пусть так. Он не знал наверняка, виновата мексиканка или нет – ему доводилось видеть женщин безжалостнее и опаснее мужчин – но на то существовал закон. Суд. Хакс не потерпит самоуправства, и ему было совершенно всё равно, что об этом думали люди. Что вообще они думали о нём, как о новом блюстителе закона. В природе людей сопротивляться истинному положению вещей. Порядку.
Мимолётно бросил взгляд на находящуюся здесь же, рядом, миссис Антиллес – просто так случилось, дёрнуло что-то – хотел было спросить, зачем вообще вышла против толпы, неужели проблем с учениками мало, но не стал. Её – опросить второй. Просто потому что интеллигенция, как правило, знает многое и о многом судит объективно, куда объективнее работяг и фермеров.
Повернулся к толпе.
– До выяснения обстоятельств женщина будет под моим присмотром, – люди не выглядели спокойно. Не унять их так скоро. Злоба, особенно долго тлеющая, концентрированная, исчезает до безобразного долго. Если вообще исчезает. Рука против воли легла на рукоять револьвера. Для убедительности. – Возражения против закона?
У низкорослого они явно имелись – Хакс видел, как тот сжал и разжал кулаки, как раздуваются ноздри от гнева – но выступить он не рискнул.
– Если таковых нет, – продолжил маршал. – Мне нужен сопровождающий до офиса шерифа. Всё же с городом мне ещё не удалось познакомиться.
Удалось. С местным населением, ослеплённым гневом и суеверием, так точно. С главными заведениями, со всеми остальными жителями, с произошедшими событиями и чем занимался или не занимался предшественник – не очень. Но на это у него было время. Если никто не решит, что городской маршал, присланный распоряжением президента, – это ещё хуже, нежели прежний, уже почивший шериф.

Отредактировано Armitage Hux (26-09-2026 22:15:39)

Отвечая на не то на просьбу маршала, не то на приказ, сбоку раздался голос. Холодный, но приятный. Миссис Антиллес. Хакс кивнул. Благодарность терновником застряла в горле – не умел он благодарить. Не научился, а то бездушное «признателен», вбиваемое правилами в кругах интеллигенции, давно изжило себя. Вот и осталось молчание, в котором отражалось всё. И благодарность, и необходимость делать то, что делал, и упрямое несогласие с людской злобой, что спускалась вдоль спины, жгла лопатки, пока маршал удалялся вместе с арестованной и миссис Антиллес.
Полу куртки он накинул обратно на кобуру – ничего смущать остальных жителей оружием, которое в свете непрекращающегося беззакония значило лишь одно: быть беде. Быть трупам и похоронам на следующее раннее утро. Даже если оружие это на поясе блюстителя порядка. Закон здесь давно ничего не значил, да и значил ли когда-либо? Агату, предупреждая возможную попытку побега, маршал сначала придерживал за локоть, ведя рядом с собой, но потом оставил это дело. Мексиканка и без того шла смиренно, опустив голову, будто глубоко погруженная в свои мысли. Ей словно было всё равно, что на неё накинули ещё одни путы, куда-то ведут и что совсем скоро, если необходимо, призовут к ответу. Пусть не так, как того хотела толпа, но закон штата бывал очень суров. Вряд ли Армитаж выглядел порядочнее своих предшественников, не было на нём написано, что справедливость и неподкупность для него не пустой звук. И если Агата в самом деле не виновата, он доберётся до истины.
Когда вышли на главную улицу, Хакс свистнул свою вторую лошадь и, о чудо, она осталась и с седлом, и со сбруей, и всеми навьюченными вещами. Рысью догнала и пошла где-то сзади всей их процессии, опустив голову. Туман медленно исчезал, истончался, являя глазам всё четче, яснее проступающие очертания городка, в который Хакса – не имеющего из целей ничего, кроме отчетливого понимания с военной службой завязать – занесло непритязательным выбором президента. На передовой такие, как Армитаж, были не нужны. Такие числятся в списке потерь живой силы, где-то в учёте личного состава, в графе безвозвратных потерь, если бы эти потери кто-то вёл. Он не мог вернуться на фронт, хотя доктора военного госпиталя все, как один, говорили об удивительно быстром в их практике излечивании. Дело было не только в состоянии здоровья, но и в том, что взвод – погибший страшно и медленно – всё чаще приходил по ночам. Душил жёсткой чёрной петлей, накинутой на горло. Ни вдохнуть, ни слова сказать.
Не мог, потому что прежние идеалы давно изжили себя. Да и не было их там, в армии и на войне, по правде, никогда. Не было их и на гражданке, но люди здесь хотя бы немного походили на людей.
Пока шли, Хакс слушал миссис Антиллес, не перебивая. Задал лишь пару-тройку вопросов – кто входит в Совет? Есть ли в городе финансовые учреждения? Были ли у шерифа помощники? – и нет, девочек он не предпочитает. То есть, предпочитает, конечно, девочек, но не в том смысле, который сопоставим с разгульным образом жизни. Объяснять это, конечно, не стал.
Город, и правда, оказался небольшим. Хакс сделал себе мысленную пометку, что остановиться на первое время, пока не найдёт более подходящее и тихое жилье, придётся в местном салуне. Если только, в офисе местного шерифа не обнаружится комнаты с диваном, какой-никакой кроватью или просто матрасом. Видит Бог, коротать ночи ему приходилось и в куда худших и менее подходящих местах.
– Зайду, – отозвался маршал на слова о владельце местного рассадника порока, без которого не обходился, наверное, ни один город. Иногда казалось, что сначала строился салун, а уже потом, вокруг него, сам город. – Может, и сегодня.
Сегодня вообще обещал быть насыщенный день. По-другому и быть не могло в городе, где уже с раннего утра устраивается самосуд. Здание офиса шерифа нашлось тут же, в числе основных построек на главной улице. Пришли. Хакс остановился, мельком окинул взглядом офис. Неприглядное, несмотря на краску, деревянное, с небольшим крыльцом и прибитой под окнами лавкой. Глухая дверь закрыта на замок. Неудивительно, что люди вспомнили про самосуд. Если у шерифа оставались помощники, то у маршала имелись к ним вопросы.
Тихое пение на испанском – Агата будто ещё сильнее ушла в себя, предчувствуя клетку – придавало происходящему что-то сродни болезненной галлюцинации. Ответить на вопрос маршал не успел: по улице, уже порядком ожившей, но всё равно затянутой тонкой мутью тумана, послышался топот бегущих ног. Мальчишка? Не ошибся. Парень быстро подбежал, с трудом переводя дух, видимо, сильно торопился. В руке держал связку ключей.
– Мэр Роупер просил передать, – начал, едва отдышавшись. – Что ожидал вашего приезда и зайдёт сегодня.
Хакс глянул на него, молча кивнул, забрал у парня ключи. Выбрал тот, что выглядел наиболее потёртым. Что-то подсказывало, что остальными – а они скорее всего от камер местной тюрьмы – пользовались не часто.
– Хью, да? – Тон был холодным, неприятным. – Займись лошадьми, вещи оставь в конюшне, я их сам заберу.
– Но...
– Считай это небольшим отдыхом от... – маршал мельком окинул парня взглядом. Фартука на нём не было, но закопченная рубашка, руки с чёрными пальцами, когда отдавал ключи. Детали считывались в лёгкую. – Помощи в кузнице.
Значит, тот черноволосый, вовремя отобравший дробовик, был кузнецом. А низкорослый звался логичным и ёмким – Маленький Джон. После рассказа миссис Антиллес теперь Хакс, похоже, знал почти всех немногочисленных известных жителей. Хью с маршалом спорить не стал, направился к лошадям.
– И ещё, парень, – окликнул его Хакс. – Никогда не берись за оружие, если не готов убить.
В глазах Хью что-то поменялось, взгляд стал рассеянным, даже испуганным. Вряд ли думал кого-то убить или покалечить, просто хотел вмешаться, но сколько раз люди убивали по случайности. Умирали из-за отношения к огнестрелу, как к игрушке. Парень отвернулся, сбежал с крыльца и поспешил исполнять возложенные на него новые обязанности.
– Я верю только тому, что вижу собственными глазами, миссис Антиллес, – обратился к ней, возвращаясь к прерванному разговору. Замок поддался с первого раза. Маршал толкнул дверь. – И логическим методам мышления.
Ещё он верил в Бога, существование которого не объяснишь ни одним из этих способов. И против воли – в магию. Хотелось ещё верить в закон и людей, но веру в них он потерял примерно, когда начал задаваться вопросами, почему на земле, где ему выпало родиться, люди вынуждены веками прозябать, находясь под политическим, экономическим и культурным давлением британской власти. А если касательно обвинений и расследований – да, он верил только себе. Своим навыкам и интуиции. И ещё законодательству штата, должному принести на эти земли хоть какой-то порядок.
– Проходите.
Не столько приглашение, сколько предлог к дальнейшему диалогу. Видимо, всё же опросит первой. Доставая следующий ключ, уже от камеры, Армитаж переступил порог. В офисе, что удивительно, оказалось достаточно светло и чисто. Три камеры с койками и грубой железной решёткой шли от стены до стены, во всю длину помещения. Вдоль камер – три рабочих стола, последний, вероятно, почившего шерифа: завален бумагами, а позади, на стене, висели объявления о находящихся в розыске. Некоторые держались на честном слове. Сразу при входе, слева, место хранения оружия, сейчас пустое. Чуть дальше, за ним, деревянные шкафы, а после них примостилась закрытая дверь. Агату Хакс определил в одну из камер, предварительно сняв наручники и вынутым ножом перерезав верёвки.
– Знаю, вас ждут ученики, – вышел из камеры, убирая нож. Время как раз было подходящее, чтобы вот-вот начать занятия. Но миссис Антиллес пришла на берег, где обвиняли ведьму, не зная наверняка, чем всё это закончится и сколько времени она там проведет. Значит, ещё десять-пятнадцать минут не станут проблемой. Хакса, в общем-то, не волновало, есть у неё время или нет. У него имелись вопросы.
– Но не задержу вас надолго. Садитесь, – сам он остался стоять, сделал только несколько шагов туда и обратно, не то осматривая помещение, не то прикидывая что-то. – Что вам известно о самой Агате и её взаимоотношениях с Джоном? И ещё: о самой «магии». Толпа утверждала обратное.

Отредактировано Armitage Hux (26-09-2026 22:46:17)

По оставшейся ещё с военной службы привычке заложив обе руки за спину, Хакс приостановился напротив камеры, где запер мексиканку. Стоя в пол оборота к миссис Антиллес, не видел её лица, но почему-то с безошибочной ясностью считал мимолётную улыбку. Вероятно, каким-то образом проскользнула в интонациях, но что достойного такой реакции произнёс, Хакс не понял. Обычный, стандартный разговор. Официальный. Резковатый даже, потому что сам он устал чудовищно, но не обращал внимания. Что усталость блюстителя закона перед лицом самого закона? Ничто. Издержки. Ситуация требовала немедленных действий. Действовать и принимать решения можно было только, должным образом оценив обстоятельства, опросив свидетелей и подозреваемых, поняв обстановку. От предпосылок, следуя строгим правилам, перейти к конкретному заключению. Вопрос заключался даже не в том, виновата ли Агата, а в том, что стоит за тем, что она сделала? Насколько вообще городок прогнил, чтобы во главе зла появилась умалишённая женщина?
Миссис Антиллес просто подвернулась первой, кого он мог опросить, не отходя далеко, и сделать это прямо в офисе шерифа. Говорила спокойно, гладко, ничего лишнего. Выверенная речь, как по учебнику. Про порядок. Закон. Безопасность учеников. На лице отразилась гримаса, как от зубной боли, и благо, лица его видеть миссис Антиллес не могла. Впрочем, выбора, как и что говорить, у неё, в общем-то не было.
Мексиканка сидела без движения на истёртой койке, не поднимая глаз и смиренно сложив руки на коленях. Маршал развернулся на каблуках прочь от камеры, прошёл до стола. Сплетни, факты. Для Хакса всё было едино. Порой в слухах, пропитывающих общество насквозь и не считающихся ни с чем, можно было найти больше истины, смысла и зацепок, чем в сухих, иногда даже противоречащих очевидному, фактах. Молчал. Молчание вышло тяжёлым, неприятным. Усилий стоило, чтобы ничего снова не отразилось на лице. Маленький Джон, как выяснилось, был помощником бывшего шерифа. Факт, беспристрастный и прямой, как пощечина. Что говорили об этом слухи? Насколько хорошо он исполнял свои обязанности? Исполнял ли вообще, или лишь пользовался данной ему властью?
Как бы то ни было, Джон серьёзно промахнулся, когда решил устроить самосуд. В том, что инициатором был именно этот низкорослый ублюдок, Хакс не сомневался. Слишком хорошо считывался настрой, взгляд бешеного трусливого пса, который недостаточно смел, чтобы напасть, но достаточно подл, чтобы кусать тех, кто слабее, и считать, что ему за это ничего не будет. Это, разумеется, не исключало вины самой Агаты. Армитаж так до конца и не знал, что она сделала, но иных вариантов решить конфликт не видел. Прокляла кого-то? Какая чушь. Если бы прокляла, эти люди бы даже не посмели к ней приблизиться, не то что, схватить и связать. Совершили бы свой самосуд тихо, исподтишка, глубокой ночью, заколотив окна жилья, когда ведьма спит, и бросив хворост под крыльцо. Так иногда действовали охотники, Хаксу довелось видеть. Смотреть, как горит, ревя огнём, деревянная постройка, и ничего не чувствовать при этом. Он убеждал себя в этом. Так уж вышло, что самым надежным способом убить ведьминское отродье считалось сожжение. Слух, подтвержденный практически. Никто не осмелится утверждать, что это факт, потому что факт гласил: никакой магии не существует. Армитаж задержался у стола. Бумаги, журналы, документы, покрытые тонким слоем пыли. Заходили сюда нечасто. Точнее, про отчетность здесь почти не вспоминали.
Если Джону ничего не стоило учинить самосуд ранним утром над женщиной, какова вероятность, что смерть предыдущего шерифа имеет к нему не последнее отношение? Мысль пришла в голову просто, ярким осознанием, и Хакс отказываться от неё не стал. Подозреваемый, пока не доказано обратное. Весь городишко, все двести жителей оставались подозреваемыми, и в том, что произошло сегодня утром, и в том, что происходило в городе всё время. Даже миссис Антиллес. Он перевёл на учительницу взгляд, ненавязчиво осматривая лицо, позу, в которой она сидела. Оценивая даже малейшее движение и реакцию. Агату она защищала, будто и не задумываясь о цене риска, о своей репутации, об отдаленных последствиях. Что крылось за этим: выяснить. Также, как и то, о чём она знала ещё, что видела, что слышала и какие цели преследовала. Даже сколько прожила здесь и откуда переехала, Хакс не знал. Почему приехала. Каждый человек что-то преследовал на этой порочной земле – это истина. Закон дикого фронтира, закон штатов, построенных людьми на костях людей.
Хакс не перебивал учительницу, пока она говорила. Когда закончила, продолжил молчать. Тишина повисла вязкая, тягучая, Армитаж её будто и не замечал. Линкольн смотрел со стены. Геттисбергская речь, датируемая шестьдесят третьим, чуть ниже гласила: «Отцы наши создали новую нацию, посвященную утверждению, что все люди равны». Все люди. Равны.
Мексиканка сидела за решёткой. Католичка, ко всему прочему. Он тоже – католик. Убивал мексиканцев в американо-мексиканскую, потому что таковы были приказы из Белого дома, а сейчас отсрочил расправу, сделав ставку на закон. Одним этим нажив себе врагов за какие-то ничего не стоящие мгновения. Люди здесь были какие угодно, но только не равны.
– Эти суеверия едва не отправили Агату на костёр или в реку, – устало усмехнулся он. – В зависимости от того, как те достопочтенные граждане задумали решать проблему. Поэтому, да, я вынужден спрашивать об этом. И, похоже, людей на берегу совершенно не заботило, какой сейчас год на дворе.
Он обошёл стол, прислонился бедром к краю. Скрестил руки на груди. От миссис Антиллес его разделял угол стола. Продолжал смотреть. Сверху вниз, равнодушно, с безразличным взглядом человека, видевшего столько, что та безобразная сцена у берега его совершенно не впечатляла. Вся суть людей, уродливая, беспощадная и трусливая, – там.
За окном, быстро светлеющим, выходящим на центральную улицу, сновали люди. С интересом поглядывали на оставшуюся открытой дверь офиса шерифа. Небывалое зрелище на их памяти, с момента смерти шерифа. Бросали взгляды в окна, но благо здесь царил полумрак, не позволяющий любопытству проникнуть дальше, на территорию закона.
– У вас дрожат руки, – заметил маршал. Такое случалось после нервного потрясения. Страха, в том числе от страха перед представителем закона. От осознания, что совершенно ничего не можешь сделать или поменять. А то, что сделано, может обернуться катастрофическими последствиями. Уже, наверное, обернулось. Учительница, пример добродетели и живое воплощение примерной жизни, которой хотят жить все эти погрязшие в пороках горожане. Защита мексиканки, обвинённой в колдовстве, со всем этим никак не вязалась. Хотелось сказать, зря миссис Антиллес вышла из дома, или школы, и заняла сторону, совершенно немыслимую для всей толпы, зря столь опрометчиво поставила свою репутацию под удар, но он сказал другое. – Расскажите о том, что видели, когда пришли на берег. Как вообще вы там оказались? И где живут Джон и Агата?
Иногда поставить репутацию под удар было единственным способом поступить по совести. Хаксу это было настолько близко, что он чувствовал что-то сродни сожалению. Болезненному, горькому. Женщине, пусть даже справедливой и красивой, такая участь совсем не идёт. Осудят. Отправят на костёр также легко, как пытались отправить мексиканку. И хорошо, если будет, кому защитить. Взгляд упал на потёртое объявление на столе. Армитаж подцепил его за край, поднял, рассматривая бумагу. Очень посредственно изображенный портрет, под который подойдет примерно половина преступников. Судя по подписи внизу, хотели Кровавого Билла. Время здесь будто замерло, оставшись в прошлом, тогда как весь остальной город жил дальше.
– И что за суеверие с солью, о котором вы упоминали? – Маршал вскинул бровь, отрывая взгляд от объявления. Он слышал только про заговорённую. И то, использующееся где-то не на землях штата. Иногда люди мыслили очень оригинально, и судя по местным конфликтам, сегодня совершенно не последний раз, когда он столкнулся с обвинениями в «магии» и способами эти обвинения проверить.

Отредактировано Armitage Hux (26-09-2026 22:17:18)

Мало кто хотел провести это утро так, как провёл. О, с этим Хаксу было сложно спорить.
И даже если не брать самосуд, мало кто вообще представлял, что на порог их небольшого, богом забытого города этим утром прибудет заместитель маршала, назначенный самим президентом, портрет которого красовался на потемневшей от осенней сырости стене где-то за спиной Армитажа. В офисе, помимо прочего, давно не топили, если печь вообще была в исправном состоянии. Мало кто ожидал, что такой день, как появление заместителя военного маршала Миссури, настанет в Форт-Оливерс, за исключением, наверное, местной власти. Те в основном прекрасно разбирались в будущих перспективах города, особенно города, со всех сторон охваченного войной и беззаконием. Здесь, привлекая к городку ненужное внимание федеральных правоохранительных органов, умер окружной шериф. Для людей понимающих это было вопросом времени, когда до миссурийской земли, где бесчинствовали бушвакеры, дотянется рука президентской власти, в попытке удержать контроль в столь кровавое время. Навести хоть какой-то порядок там, где про само значение этого слова, вероятно, давно забыли. И хорошо, если забыли только начиная с шестьдесят первого.
На некоторых землях не вспоминали вообще.
Официальные сведения, дошедшие до Вашингтона, гласили: предыдущий шериф – Огастус Роджерс – скончался чуть менее двух недель назад. До переназначения сюда Хакса. Умер банально, за столом. Без единого намёка на насильственную смерть. Маршал читал те бумаги. По правде говоря, этим официальным сведениям Армитаж был обязан своей должностью в Нодавее. Им и политике Линкольна. Военным офицером, командиром на передовой, Хакс уже не был, после ранения оказавшись зачисленным в Ветеранский резервный корпус, но сами понятия войны, государственной безопасности, защиты интересов штатов – въелось в его природу и в его суть слишком глубоко. Даром что, ничему кроме клятвы верности следовать он не мог. Даже когда снял с себя китель американской армии. Даже когда офицерская форма не полагалась ему по должности, а ранения гарантированно должны были оставить инвалидом.
Страна всё равно нашла ему применение, бросив в совсем иное: в тихий, внешне благопристойный ад маленького городка, как в болото. Страна, на дальних рубежах, помимо прочего, погрязшая в суевериях и людоедском первобытном страхе. Люди верили во что угодно, что не могли объяснить, в любую чушь, но только не в самих себя, не в то, что голова им дана на то, чтобы думать. И даже не в своих детей, за которыми стояло будущее, и готовы были оклеветать в том числе и единственную учительницу, которая их детьми, в общем-то, занималась. Хакс сдержался, чтобы не провести по лицу в не то раздражении, не то тяжелой, мутной усталости, слушая подробности про соль. Вздох он тоже сдержал. В конце концов, иного о суевериях местных фермеров маршал и не ждал.
Он вообще мало что ждал, приезжая сюда. Жизнь давно превратилась в проигранное сражение за идеалы, которых Хакс, как ни старался, увидеть так и не смог. За все свои тридцать пять лет. Всё, что имело ныне смысл и о чём гласил металлический значок маршала: это жизни людей и их верность стране. Защита этих людей от южан или от самих себя, если придётся.
Президенская власть, в общем-то, не прогадала, на кого делать ставку. Зная исключительный военный опыт Хакса, верность присяге и клятвам, штаты отправили его с четко обозначенной целью, и методы, какими эта цель достигалась, должны были перевернуть относительно размеренную жизнь городка с ног на голову. Сложенный вчетверо приказ во внутреннем кармане куртки черным по грязно-белому говорил именно об этом: о масштабе власти, которую имел заместитель военного маршала.
Проще говоря, о диктатуре.
– Я полагаю, вы хорошо представляете, где заканчивается "глупость" и начинается подрыв собственной репутации. Защищая мексиканку... – Хакс почувствовал, как его губы искривило что-то вроде едва заметной усмешки, не злой, не издевательской, а чудовищно безразличной. Он не мог позволить себе размениваться на эмоции, и всегда держался того, чтобы оставаться беспристрастным. Независимо от обстоятельств. От вины или явной невиновности подозреваемых. Независимо от улыбок и уж тем более взглядов, прости боже эти мысли, красивых женщин. Особенно, замужних.
И всё равно начал говорить о том, о чём решил молчать. Как будто это что-то изменит. Смотрел на миссис Антиллес только потому, что её кроткая улыбка, проглянувшая немногим раньше в разговоре, выглядела как-то неправильно. Потому что прямой взгляд был единственным способом считать ложь или лишние эмоции в мимике и жестах.
– Защищая мексиканку, вы ставите под удар вашу идеологическую и политическую благонадежность. Не мне вам напоминать, что Американо-мексиканская закончилась всего четырнадцать лет назад. В людях сильна ненависть, особенно в тех, кого война коснулась лично.
О той войне Хаксу тоже было, что вспомнить. Четырнадцать лет, а будто ещё вчера пытали в плену. Выжил, наверное, только волей судьбы да руками неизвестного хирурга, имя которого Армитаж так ни разу и не услышал. Неразговорчивый был, а сам маршал чаще прозябал в бреду и лихорадке. И право что: по мнению Хакса, лучше бы он тогда сгинул. Не стоила жизнь после того, чтобы он её прожил. Даже, когда назначили военным маршалом и вложили в руки власть, способную претендовать на неограниченную в Нодавее.
Бумагу с портретом Билла Армитаж молча отправил обратно на стол. Потеряла актуальность уже как несколько дней назад, в то время, как смерть конфедерата принесла его убийце-фермеру известность чуть ли не по всей Америке. Для военных Союза звучало, как насмешка. Для шерифа Нодавея, будь он жив, наверное, – тоже.
Хакс всё же провёл по лицу. Сжал пальцами переносицу. Ненадолго, но достаточно, чтобы откинуть лишние мысли.
– Хорошо, – кивнул, отнимая руку от лица. Информация, полученная от учительницы, требовала проверки, но уже сейчас маршал не мог избавиться от ощущения, что что-то в общей картине самосуда не сходится. А он редко ошибался в своих подозрениях. Поставил мысленную отметку, что стоит наведаться и к Джону, с его передохшей птицей, и к городской прачке. Зацепился мыслями за эти три мили. Три мили, разделяющие двух людей, живущих в разных местах. Значит, как минимум, у кого-то из них двоих должна быть заинтересованность во встрече. Отчего-то казалось, что точно не у умалишённой Агаты.
– Да, остальное я видел, – подтвердил сухо, даже угрюмо. И видел, и слышал о многом, что одолевало обозлённую толпу. – Не ошибусь, если скажу: мало кто хотел провести это утро именно так, миссис Антиллес.
Особенно, Агата. Да и учительница тоже вряд ли расчитывала, что вместо объяснения нового материала ученикам будет сидеть в холодном офисе шерифа и отчитываться перед десять минут назад как прибывшем маршалом: человеком, цели и действия которого определяла высшая власть.
У него, впрочем, оставалось не так много вопросов. Хватит и того разговора, что произошёл.
– Что вам известно о пропавших детях? Когда это случилось и были ли они вашими воспитанниками? И назовите пропавших поимённо, если помните их имена, – записывать он ничего не стал. Даже не потрудился, чтобы достать карандаш и бумагу. Память у Хакса всегда была отменной, что на лица, что на факты или имена с датами, а официальные документы с показаниями составит и потом. В конце концов, нынешний разговор можно было считать допросом с очень большой натяжкой.
Если дело о пропавших детях правда, а не вымысел обеспокоенных родителей, то к основным приказам, полученным из Белого дома, добавлялось ещё одно расследование. Помимо расследования ситуации с самосудом, а значит, они вернутся к сказанному здесь. И не раз.
Первой подозреваемой оставалась всё та же Агата: потеря собственных детей могла каким-то образом повлиять на неё, даже невзирая на слова об исключительной безобидности мексиканки. В монстров иногда превращаются, когда чужие глаза не видят. Чаще - под покровом ночи, днём являясь если не образцом благопристойности, то по крайней мере, человеком мало похожим на чудовище.
И второй: миссис Антиллес, как единственная, кто с детьми имела прямой и почти постоянный контакт.  Возможно, как соучастница. Пока не доказано обратное. Хакс сделал и эту мысленную пометку тоже.
Она была учительницей. Учительницей в разграбленном партизанами и войной округе.
– Кстати о воспитанниках, – это следовало учитывать тоже. Он не сопоставил сразу, оказавшись в центре событий, но сейчас происходящее в городе представало перед глазами в явно требующем объяснений свете. – Как давно функционирует ваша школа?

Отредактировано Armitage Hux (06-10-2026 13:59:16)

Маршал скрестил руки на груди. Поморщился, потому что, забывшись, сделал это неаккуратно, а в боку после прошлой ночи – которую он провёл в поезде, добираясь до Сент-Джозефа – немилосердно периодически резало. Бес бы побрал эти адски сконструированные поезда, где сон превращался в мучения, хотя прежде с ним такого не случалось и в худших условиях. Или это от того, что безысходность, охватывающая город и вылезшая вот так – в ситуации с мексиканкой, прямо у него на глазах – начинала буквально чувствоваться физически? Но вряд ли сюда же можно было отнести саднящую боль в запястье и костяшках левой руки, аккурат такую, когда сдуру попадаешь противнику по зубам. Спутать ощущение было невозможно. Такое ещё обычно срывает кожу. Рука же была абсолютно целой. Да Хакс и не помнил, чтобы в последние пару недель с кем-то вообще дрался врукопашную. Чаще всё решалось револьвером вкупе со словом, реже ружьём, либо вообще взглядом: он, оставив за плечами немалый жизненный опыт, умел смотреть так, что разбойничье отребье предпочитало не связываться с путешествующим в одиночку вооружённым человеком. Сложнее приходилось с теми, кто шёл до конца. Для кого кровавые методы, включающие разбойные нападения, убийства мирных жителей, засады на отряды Союза, были делом принципа, а то и обыденностью, за последние три года.
Встретиться с партизанами ещё только предстояло. Миссури был расколот, города переходили из рук юга под контроль севера и наоборот. Единой власти не существовало. Ценой в хаосе значились человеческие жизни: от рук мародеров, от голода, от вооруженных конфликтов и доносов – список, от чего умереть в штате, был огромный и, казалось, не имел конца. Рейдеры Куонтрилла, братья Джеймс, другие проклятые партизаны-конфедераты закономерно стали бедствием этих земель и неизбежным следствие того беззакония, что коснулось, наверное, всех. В борьбе против них и их сторонников, а также шпионов, дезертиров и неблагонадёжных лиц назначались в том числе военные маршалы. Существовало по крайней мере ещё несколько: ещё несколько тварей – лидеров отрядов бушвакеров, которые безжалостно орудовали на землях Миссури, в начале войны состояв в войсках Юга, а теперь доживая последние месяцы в агонии, не в состоянии признать неуклонно приближающуюся победу Севера, что после захвата Виксберга, разделившего Конфедерацию надвое, стало лишь вопросом времени.
Одного из таких конфдератов Армитаж знал лично и дольше, чем мог себе представить. Почти шестнадцать лет. С весны сорок девятого.
Приказ Линкольна в отношении изменников родины был предельно ясен. И благо, что на военной службе не задаешься лишними вопросами, не думаешь о том, что чувствуешь: быстро входит в привычку, отшлифованную потом годами, и Хакс был благодарен времени, проведённом в строю, хотя бы за это.
Знал: встретит, не почувствует ничего. Сделает так, как надо, либо останется в этой проклятой богом земле – в безжалостности и изворотливости Энрику Прайду было мало равных, и Хакс не сомневался, что при встрече из них выживет только кто-то один.
И оттого было сложнее согласиться со словами миссис Антиллес. Мексиканка – человек, да, и бог с ней. Если всё же не виновата и если может что полезное делать, могла вообще при офисе шерифа остаться. Хакс, несмотря на всё, давно пережил предрассудки той войны. Но настолько ли все люди едины, как то предписано? Если ли бы люди жили по святым писаниям. Если бы допускали мысль, что можно жить иначе, а не руководствуясь силой и уничтожением тех, кто отличается цветом кожи, взглядами, или историческим местом жительства, на которое ступила их нога. Тогда бы, видит бог, прославленных штатов Америки могло вообще не существовать в том виде, в котором они существовали сейчас, перелистывая очередной год кровавой истории.
К счастью, от Хакса не требовалось искренности. Не требовалось ответов и какой-либо реакции. Он имел право задавать вопросы. Интересоваться почти что обо всём, что здесь происходило, наблюдать и запоминать.
Но как бы то ни было, все равно следовало отделить фигуру бездушного представителя закона от человека, если в маршале ещё осталось что-либо человеческое, а не безвозвратно уничтоженное страной.
– Я понимаю, почему вы поступили так, как поступили, миссис Антиллес. Почему вмешались, когда остальные бездействовали. Даже если не брать во внимание, что это был самосуд, запрещенный на законодательном уровне. Существуют ситуации, когда, несмотря ни на что, следует придерживаться человечности.
Помолчал. Говорить о том, что, не явись маршал столь своевременно, ещё не ясно, чем бы это всё закончилось для учительницы. Впрочем, и так оставалось не ясным, чем закончится. В таких местах люди готовы на всё, даже оклеветать жену дока или пойти против присланной власти, если придётся. Даже будут рады пойти, узнав, какие порядки Хакс вынужден ввести. Не вовремя вспомнился и мёртвый шериф, как свидетельство затаённой опасности этих мест. Миссис Антиллес же вступилась за мексиканку, несмотря ни на что. Смелость? Безрассудство?
Отчаяние?
Агата подняла на маршала глаза, будто отмерла. Хакс почувствовал, как она смотрит. Что-то неприятное было в этом, правда что, умалишенная. Смотрела и на него, и сквозь. Словно видела что-то ещё, неправильное. Шевелила губами, будто хотела что-то сказать, как тогда на берегу, когда толпа отшатнулась. Хакс отвлёкся на неё всего на мгновение, но говорить продолжил:
– Будьте уверены, что законы штатов на вашей стороне, если вы храните верность Союзу и Президенту.
Этот инцидент не делал миссис Антиллес неблагонадёжной в глазах лично маршала. Упоминая «неблагонадежность», он говорил про других представителей власти. Например, про мэра или городской совет. Петля на шее могла затянуться очень быстро, даже несмотря на мужа – единственного здесь доктора и, вероятнее всего, тоже входящего в совет.
Продолжать разговор об этом дальше не стал. Умолчал о многом. Хорошо, что взгляд чаще не подводил. Наверное, такой же непроницаемый, отменно контролируемый, как стоическое безразличие на лице миссис Антиллес, должное быть принятым за искреннее.
Ответ про школу его почти не удивил. Общественные чтения, как же. Даже если по официальным бумагам. Учительнице, исполнительной власти в виде прошлых шерифов и мэру очень повезло, что в город прислали такого человека, как Хакс. Обременённого совестью и с чётким осознанием, что значит образование и школа для города. В любое время. Окажись на его месте фанатик, яростно следующий интересам государства, любой ценой выполняющий долг и готовый превратить город в слепой источник снабжения фронта и власти, – к объяснению призвали бы немедленно. Не помогли бы даже официальные документы, потому что распоряжения штата меняли любой, даже устоявшийся, местный порядок. Впрочем, ситуацию с общественными чтениями ещё только предстояло выяснить.
– Архивы – это часть моей работы, – сухо отозвался. Бумажная работа не щадила никого, даже людей, по своему долгу обязанных, казалось бы, чаще держать оружие, преследовать нарушителей закона по лесам и надевать наручники. Но, зная, с чем придётся иметь дело, патрулируя если не весь округ, то окрестности города так точно, сутками выслеживая партизан и тех, кто может выходить с ними на контакт, Хакс понимал, что местные архивы, как ни крути, станут избавлением от седла и ледяных бессонных ночей, ибо дым от костра – это верная смерть.
Официальные документы он жаждал увидеть едва ли не сильнее личной встречи с жителями города, и дело было даже не в нравилось ему это или нет. Бумаги склонны рассказать гораздо больше, чем сами люди, особенно если за бумагами скверно следят. К тому же, через несколько дней – как Хакса информировали ещё в Вашингтоне – следом за ним должен быть отправлен человек и доставлена папка с особо важными сведениям. За это время маршал должен был успеть взять город под контроль и быть готовым к любым исходам, включая даже те, что учительница на стуле перед ним вовсе не та, кем кажется. Быть готовым призвать к ответу всех, на кого найдется компромат. Либо использовать в своих интересах. Либо шантажировать и использовать. После – применить предусмотренные меры наказания. Полумер в военное время не существовало.
Значит, пропавшие дети. Шесть за три года. Путём нехитрых вычислений, это по одному на шесть месяцев. Для населенного города, как Сент-Луис, цифра была бы просто смешной, но для Форт-Оливерс, едва дотягивающего до отметки в двести человек, ситуация выглядела совсем по-другому. Даже несмотря на то, что все они – дети незащищенных ни политически, ни законодательно жителей американской земли. До их пропажи никому не было бы дела даже в лучшие времена. Но только не Хаксу. В этом городе что-то происходило, что-то кроме войны, хаоса и налётов мятежников. На первый взгляд Форт-Оливерс даже казался будто выброшенным за борт Гражданской: взять то же количество мужчин, которых Армитаж успел заметить. Обязательный призыв в армию Союза, безжалостно опустошающий города и оставляющий женщин выполнять тяжёлый, а где-то даже и непосильный мужской труд, в Миссури не существовал, но вместо этого на фронт шли добровольцами и активно вербовались федеральной армией.
Здесь же всё было иначе.
Общественные чтения де-факто школа, не ушедшее добровольцами мужское население, пропадающие дети. Регулярно пропадающие. Последняя исчезла в апреле. По крайней мере двое других: осень шестьдесят первого и осень шестьдесят третьего. Ровно шесть месяцев между последними случаями. В случайные совпадения Армитаж не верил уже давно. Если считать от тридцатого апреля, то этой осенью пропадёт ещё один. Буквально на днях.
Маршал почувствовал, как отошёл от стола. Механически, волей какого-то странного порыва. В боку снова стало резать. Сильнее, острее. У сестры, не так давно переехавшей в Вашингтон из Ирландии, подрастал сын. Семилетний мальчуган. Это странным образом рисковало сделать ситуацию в Форт-Оливерс личной. Да, пропавшие дети не были белыми, но что если просто потому, что не-белые привлекают меньше внимания? Их никто не станет искать. Ни в волков, ни, упаси господь, в Макатами маршал не верил. Самое очевидное: ублюдки бушвакеры, для многих из которых чернокожие детишки мало чем отличались от собак.
– Думаю, пока мы закончили. Можете быть свободны, – обратился к миссис Антиллес. Разговор и без того вышел долгим, даже дольше, чем Армитаж рассчитывал: за окном уже пару раз мелькнуло лицо помощника кузнеца, или работу выполнил быстро и недобросовестно? Ну, если только конфликта с маршалом ему не хватало. – Ваши воспитанники, наверное, уже заждались.
Двадцать же? Это он тоже непременно проверит. Отодвинул стул, находящийся за столом шерифа, приподняв за спинку, чтобы ножки не скребли по полу. Сел.
Машинально провёл по костяшкам. Неприятное чувство никуда не уходило. И не только в руке, в боку. В целом. Так ощущается, когда занимаешь должность погибшего командира, просто потому что больше некого назначить. Некому командовать и принимать решения. А, заняв место, где умерший работал, где отдавал приказы, видишь то же, что и он: не только скверную комнату, где пыль и плесень не самое худшее, но и весь город и округ, где происходит бес знает что.
Страну. С совершенно иного ракурса.
– Если вспомните что-то ещё, вы знаете, где меня найти, – голос звучал спокойно и официально. Не зависел ни от чего, как и бесконечно многие разы до этого. – И ещё.
Поднял взгляд на миссис Антиллес.
– Как ваше полное имя?

Генриетта. Генриетта Антиллес. Хакс запустил руку под расстёгнутый воротник куртки, вытащил содержимое внутреннего кармана, бросил на стол. Сложенный вчетверо приказ и запечатанное в грязно-жёлтый конверт письмо. Значок провост-маршала, находящийся среди этих бумаг, металлически брякнул о дерево стола. Маршал провёл по усами и бороде, порядком отросшим за время пути, будто собираясь с мыслями, прикидывая что-то. Имя, фамилия мало что значат в отрыве от контекста. Ему сказали только их. Фамилию он знал: общество охотников, находящихся на американской земле, было небольшим. Охотников и тех, кто с ними сотрудничал. Кто-то кого-то всегда знал, что-то слышал и с кем-то встречался. Армитаж, не числясь среди охотников, а лишь помогая на правах военного, провёл с ними долгие несколько лет, пока не понял: ненависть, страх и боль не выжечь ничем. Жажду мести невозможно унять. И тем более не выжечь праведным огнём, в котором пинкертонцы сжигали эту заразу – магов и ведьм, при мало-мальски серьёзном подозрении в колдовстве. Он тогда считал, что совершает правое дело. Такое же, как защита Америки, её граждан, суверенитета от внутренних и внешних врагов. Но ни один из тех пожаров не сжёг его.
Письмо лежало, и в падающем из окна скудном свете виднелась аккуратно выведенное имя адресата. Знала ли она о деятельности отца? О той, о которой не рассказывают на проповедях, о которой молчат по возвращении домой и которую, в конце концов, уносят с собой в могилу. О той самой, что оставляет в лёгких только пепел и горечь, и даже охотники между собой нечасто вспоминают сделанное. Считалось: проклятая ведьминская кровь должна быть уничтожена полностью.
До конца, включая детей. Ему было невозможно с этим смириться.
– Ну что ты смотришь? – Будто в пустоту. Одиночный голос в промозглом холоде заброшенного помещения прозвучал отрывисто, чужеродно. – Думаешь, у меня был выбор?
Мексиканка молча смотрела неподвижными чёрными глазами. Потом поёжилась, садясь на койке удобнее, потерла запястья, будто болели. Маршал не обратил на неё внимания. Молча, медленно скручивал сигарету. На письмо тоже не смотрел. Толпа жаждала расправы: это был не первый самосуд, который он наблюдал, и далеко не первый, в который приходилось вмешиваться. Вот только нечасто женщина выходила против вынесенного обычными работягами и фермерами приговора и против помощника почившего шерифа, который продолжал держать в своих грязных руках власть и закон в этом городе и округе. Чиркнул спичкой, с третьей наконец-то прикурил.
Выбора у него не было: ни тогда, после пятьдесят девятого, в Китае, ни сейчас, с арестом, вероятно, мало в чём повинной женщины. Увести её с глаз разъяренных людей было единственно верным решением. Демонстрация власти и нового закона в городе, в конце концов.
– Как так вышло, что птица передохла, не расскажешь? – Хакс выпустил дым углом рта, перевел взгляд на задержанную. Этот разговор не мог слышать никто: дверь была закрыта – движимый правилами приличия, Хакс поднялся, когда миссис Антиллес уходила, проводил её до двери. И дверь закрыл.  – Ты же не умеешь в эти трюки, Агата. Для этого нужен ум, а у тебя, судя по всему, его уже давно нет.
– Дьявол, – проскрежетала мексиканка. – Не я.
– Дьявол – искушает и уводит человека с пути спасения, но зло люди творят своими собственными руками, – маршал покачал головой. – Не будь мне дела до происходящего здесь и верь я в эту чушь с проклятием, ты бы отправилась на военно-полевой суд не потому что уничтожила птиц этого низкорослого ублюдка, а потому что любое имущество местных жителей – это имущество Союза, подлежащее конфискации. Уничтожение: это подрывная деятельности против армии.
Мексиканка молчала. Вряд ли осознавала, на какой тонкой грани находится её жизнь. Любой другой заместитель провост-маршала был бы рад повесить всех собак на ни в чём не повинную мексиканку, отправить под суд, написав рапорт об успешной борьбе против партизанских выродков. Ясно дать понять этой глуши, что с остальными поступят точно также. Дороги ещё не завалило снегом, до зимы оставался целый месяц – в Сент-Луис можно было выезжать хоть завтра.
Агата лишь сильнее обхватила запястья, зверем смотря на маршала.
– В твоих интересах сказать хоть что-то, – Хакс отправил самокрутку в зубы. Иначе в рапорте придётся писать, что в Форт-Оливерс происходит чёрт знает что, и помощник шерифа готов утопить, или сжечь, католичку только потому, что видел её рядом с мёртвой птицей. Или где он её видел? Как Агата вообще оказалась там, где Джон живёт, да настолько удачно, что собралась толпа зевак, готовых оказать шерифу содействие в самосуде?
Армитаж забрал со стола связку ключей. Замок камеры поддался с одного поворота. Когда переступил порог, Агата будто ожила: забралась с ногами на койку и отползла, вжимаясь в самый дальний угол.
– Я не причиню тебе вреда, – устало произнёс. Всё оружие он оставил за пределами камеры, на столе, – не дело это идти с револьвером к женщине, даже если и к арестованной – но похоже её пугал сам факт наличия в замкнутом пространстве кого-то сильнее её самой. Загнанный взгляд говорил об этом. – Что у тебя с руками? Про это-то расскажешь?
Она прижала руки к себе, будто пряча их. Могла, конечно, держать в ладони оружие, но не было похоже, что у неё было время вооружиться. Отрицательно замотала головой.
– Дьявол, – прошипела она. – Не вернулся до конца оттуда, оттуда никто не возвращается. Невозможно.
Бредила не иначе. Вероятно, лишение свободы, пусть даже временное, сказывалось на её и без того слабом психическом здоровье. Хакс сел на край койки, не приближаясь. Он должен был проверить. Тогда, при встрече, широкие веревки, уже надетые на запястья Агаты, скрывали кожу её запястий. Когда заводил в камеру, ещё было темно. Сейчас – нет. Армитаж поискал по карманам, выудил часы на цепочке. Старые, простые, ещё из Ирландии. Отцовские. Смешно, но они прошли с ним три войны и три ранения. Агата заинтересовалась этой вещью. Интерес пересилил страх. Хакс отдал ей, а когда женщина протянула руку и взяла, свет, чертой лежавший между ними, упал ей прямо на руки. Так Хакс и знал. Ну мог он хоть раз ошибиться в своих догадках? Хоть один раз могло всё то, что он просчитывал, предугадывал и предполагал, оказаться неправдой? На смугловатой коже красовались уродливые отметины: свежие синяки и кровоподтёки. Подождать ещё, и окончательно нальются кровью, примут вид чужих рук. Мужских.
Вот почему она боялась. Ублюдок Маленький Джон. И сколько это продолжалось? Его же ничего не сдерживало в этом захолустье, пока другие граждане старательно прячат глаза. Хакс затянулся, пересиливая взметнувшуюся ярость. Смотрел, как Агата вертит в руках отцовские часы. Рассматривает и пытается открыть, будто никогда в руках ничего подобного не держала.
Никакие викторианские нормы морали не разрешали даже помощнику провост-маршала зайти дальше: нужен был врач. И даже если осмотр будет зафиксирован, судебная система была полна предрассудков и несостоятельности правовых механизмов: Джон был белым, ещё и представителем закона, а она – обычной мексиканской женщиной. В свою защиту мало что могла сказать, будучи умалишенной, её запросто можно было дискредитировать, и хорошо, что чаще слова врача имели в суде куда больший вес, чем слова пострадавшей. Не инициировать расследование Хакс не мог. Даже расследование такого грязного и заранее гиблого дела. Справедливость всегда была его слабым местом, торчала в разуме, в сердце раскалённым клинком – не выдернуть, не избавиться никак. Там, где другие ссылались на бюрократию, на бессмысленность, он шёл до конца.
– Будет хорошо, если ты вспомнишь хоть что-то, – протянул руку ладонью вверх. Она, что удивительно, поняла без слов. Вернула вещь. Хакс убрал часы обратно. Поднялся, выходя из камеры.
Помощник кузнеца – Хью – явился, когда Армитаж растапливал маленькую печь, благо поленьев на первый раз хватало. Цедил вторую самокрутку, сидя на корточках перед открытой печью и смотря на лениво разгорающийся огонь. Холода Хакс не боялся – пришлось бы, переночевал бы и без печи, благодать уже то, что не дует со всех четырех сторон, а с ночами без костра в лесу мало что может сравниться – но Агата вряд ли обладала таких же и опытом, и здоровьем. Пересаживать её не пришлось: и так находилась в самой ближней к печи камере.
– Лошади расседланы, приведены в порядок, сбруи и седла вычищены, – будто угадывая в Хаксе человека, перед которым лучше рапортовать, чем жаться на пороге, подал голос Хью. – Ваши вещи, сэр, оставлены в конюшне, как вы и приказывали, сэр. Включая ружьё.
Маршал не оторвался от печи, бросил туда ещё пару поленьев. Сноп искр высыпался ему к сапогам.
– Подглядывать нехорошо, Хью, – наконец произнёс. В тоне не было угрозы, но холод, казалось, мог заморозить. Хью и приморозило к полу. – Думаешь я не видел твоё лицо в окне?
– Я... Я не хотел вас прерывать, просто хотел убедиться, закончили ли вы с миссис Антиллес или нет. Только и всего.
– Закончили ли мы с миссис Антиллес или нет, тебя касаться не должно, – отрезал маршал. – Стучишь в дверь, заходишь, спрашиваешь разрешения говорить. Или я тебя ещё учить должен?
Хью отрицательно замотал головой. Мелковат для службы в армии, это было видно сразу, не привык к той вымуштрованной строгости, но, наверное, даже хорошо, что добровольцем не ушёл: Гражданская пожирала солдат ненасытным чудовищем, что конфедератов, что северян, выплёвывая только трупы, кости да ампутированные в полковом перевязочном пункте конечности. Но работал-то Хью с кузнецом, а там работа такая, что нужна собранность, точность, безо всяких этих «просто» или «не хотел». Ещё учить дисциплине и учить.
– Нет, сэр, не должны.
– Хорошо, – на самую малую йоту смягчился Хакс, поднялся. – Не забывай, что сейчас военное время и обвинения в шпионаже очень легко заработать.
Маршалу не нужны были проблемы, если придётся снова задействовать мальчишку и параллельно решать куда более серьёзные задачи, нежели диалог с миссис Антиллес. В этих стенах допросы проводились гораздо чаще, чем беседы с благовоспитанными женщинами. Не хватало ещё, чтобы мальчишка услышал что-то, что слышать ему точно нельзя. Оставалось надеяться, что Хью достаточно быстр умом, чтобы намотать это всё себе на ус и не допускать подобных ошибок впредь. Включая пальбу из чужого ружья.
– Иди.
Парень исчез за дверьми, а Хакс направился в конюшню, за вещами и ружьём. Хью не обманул и работать явно умел: лошади были в приведены в порядок, будто и не прошли сутки по разбитым диким дорогам. Амуниция оказалась аккуратно вычищена и развешена, ружьё стояло в чехле, прислоненное к перекинутому через деревяшку седлу. Хакс лишь одобрительно усмехнулся. Осмотрел лошадей. Забрал седельные сумки, перекинув их через плечо, ружьё. Направился обратно в офис, а когда пришёл, его там уже ждали: человек, от безупречного вида которого разило чисто английской чопорностью. Безупречностью, которую и не ожидаешь встретить в городе, где большинство населения это фермеры, простые люди, трудяги, вынужденные выживать на грани возможного в военное время.
Наверное, ничего другого ожидать и не стоило. С того самого момента, как перед ним оказалась учительница, упоминая о Шекспире в контексте абсолютного отсутствия здешнего образования. Городок, удивительным образом схоронившийся в миссурийском аду.