Говорят, нормальные люди плачут.
Винтер работает.
Работы у разведки Сопротивления всегда много. Тауша Дора убили, а значит, необходимо проверить абсолютно всех оставшихся спонсоров и удостовериться, что им ничего не грозит. Бен украл Джейну, и это тоже ситуация, требующая ее немедленного вмешательства и неусыпного контроля, потому что им необходимо выяснить, где она, что с ней и, самое главное, каким образом возможно ее вытащить. Джейсен срывается на ее поиски, и хотя на это Винтер никак не может повлиять, но все равно держит руку на пульсе: а то как неугомонный младшенький близнец что-нибудь разузнает. Работы много.
Винтер работает эту бесконечную работу тридцать пятого числа. Потом первого. Потом второго.
Работает и третьего, только ей говорят: Тайко Селчу на подлёте. А она ведь тоже — Селчу.
Забыла только об этом на целый месяц. Но и Тик ведь хорош: письма такие оставлять, решения такие принимать, улетать вот так. Она знает, что такое зов работы. Знает, что такое долг. Видят звёзды, если бы Винтер пришлось сделать то же самое, она бы сделала и два раза не думала. Есть у нее такая черта. Но — у неё, не у Тика. Поэтому нет-нет, да мелькнёт внутри вот это: «Вот... летун».
Но вот он возвращается, и Винтер думает: «Вот летун», — интонация совсем другая, никак не вяжется со стуком каблуков по полу базы. Это не те каблуки, которые ей хотелось бы надеть на встречу с мужем, а вот строгая юбка-карандаш на ней уже больше похожа на то, что ей нравится, когда она не заседает над картами галактики денно и нощно. Тик любит ее любой, и это, право, неважно, но Винтер думает про это. Потому что если не про это, то про работу. А если не про работу — то про Йеллу.
Тик показывается в другом конце коридора, ведущего от ангара, с цветами в руках. Среди пыли, кристаллических лисиц, ящиков, небрежно подвешенных под потолок шахтерских ламп и прочего раздрая лишь отчасти обжитой базы он выглядит как городской сумасшедший. Седой, со шрамом, в потертой куртке — родной, и Винтер дёргает уголками губ, замедляя шаг.
— Какой очаровательный незнакомец, надолго к нам? — она останавливается напротив, касается его запястья и целует в щеку. — Немного напоминаешь моего мужа. Говорят, есть у меня такой.

Разгильдяй и балбес, которому молодость в голову ударила, вы только посмотрите на него. Винтер сжимает губы плотнее, только уголки чуть подрагивают вверх, выдавая подавляемую улыбку. Если бы она не захотела — он бы и не увидел, но она, вообще-то, хочет, чтобы Тик знал: даже балбесом она всегда ждет его обратно. А строгое лицо — так это так, парадное. Винтер даже сохраняет его, когда Тик вдруг обнимает, поднимает ее, кружит быстро и пьяняще. Но потом теряет всю свою рабочую строгость где-то в поцелуе, и когда отстраняется, смотрит спокойно, расслабленно.
Цветы с клумбы в космопорту перевязаны аккуратно бечевкой и бережно подрезаны снизу, но Винтер ничего не говорит, только принимает их с благодарностью и осторожно нюхает. Пахнут свежо, хорошо, но девать их здесь некуда совершенно. На тумбочку в комнате поставить, что ли? Винтер все еще носом в цветах, когда Тик, словно переключив какой-то тумблер, как это умеют только летающие на больших скоростях летчики, меняет тему.
Она медлит краткое мгновение, в котором это все еще долгожданная встреча мужа и жены после разлуки, а не собрание горюющих друзей. Потом молча кивает головой: пойдём.
Тик сказал, что он ненадолго, но Винтер идет спокойно, словно у них есть всё время мира. От ангара до жилой части местных катакомб, вырезанных в горе, не очень далеко — как раз чтобы летчики успели добежать в случае чего. Их комната ровно такая, какой была, когда он улетел, когда она прилетела. Цветы Винтер бережно опускает на кровать, оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, что сойдет за вазу. Молчит.
«Просто не понимаю, что говорить», — это Тик хорошо сформулировал. Винтер присаживается у ящика со всякой всячиной у стены, осторожно перебирает всё, что в нём есть. Она, наверное, не лучшая советчица, что говорить. Но поговорить им нужно, и достав из ящика банку, Винтер прижимает ее к груди и наконец поворачивается к мужу, вставая в полный рост:
— Что бы ты ему ни сказал, это не поможет. Три дня прошло, — Винтер качает головой. Крутит в уме слова Тика. И еще раз. И еще. «Ненадолго». — Ты хочешь бросить миссию и лететь к нему?
Это глупый вопрос, ненужный. Конечно, Тайко полетит. И потому, что это Тайко, и потому, что это Ведж, и потому, что Йелла мертва — навсегда. Винтер всё это понимает. Провела с Разбойной достаточно времени, чтобы знать, какой прочности связь между этими лётчиками. Достаточно, чтобы знать, как сильно Ведж Йеллу любил и как плохо ему сейчас. Но в этом их с Тиком отличие: Винтер не может бросить миссию. Это ест её больше всего.

Тик кивает, Винтер кивает тоже. Как она и думала, дело решенное. Когда только он успел научиться все так быстро решать без нее? Это не хорошо и не плохо, да и ситуация — такая, что удивительно, как он умудрился заглянуть сюда, прежде чем лететь на границу. Слухи уже долетают даже до Крайта. Всё, что Тик говорит, Винтер уже успела подумать и сама. Она спокойно продолжает заниматься цветами: наливает воды из графина с питьевой водой, разматывает бечевку на цветах, проверяет стебли. Подрезать бы еще раз, а то пока он их вез, уже успели подвять. Да только ножниц тут нет, а нож — ну не будет она сейчас нож вытаскивать.
Краем глаза Винтер следит за Тайко, просто по привычке. Как он сидит, как говорит, какое у него лицо. Следит не только потому, что ей нравится его лицо — со шрамом или без, неважно, — но и потому, что разведчицу в себе не выключишь. Она всегда немножко начеку. Немножко подозревает всех вокруг. Запоминает, что происходит, а затем анализирует, пока никто не отвлекает.
Комната небольшая, тут вообще больших нет, и простенькая двуспальная кровать поставлена в угол. Тумбочка всего одна. Значит, цветы пойдут на нее — больше некуда. Винтер курсирует мимо Тайко, то и дело почти сталкиваясь с ним коленями, пока он не ловит ее.
Последние несколько дней ей кажется, что она функционирует на автопилоте. Постоянно чем-то занята ради того, чтобы быть занятой. А то, что выдает хороший результат — так это просто годы опыта не пропьешь. И не проплачешь.
Винтер все же дотягивается и ставит цветы на тумбочку, а потом обессилено опускается рядом с Тиком, бедро к бедру — тепло. Она кладет голову ему на плечо, прижимается боком, чтобы хоть на минуту почувствовать, что галактика не опустела со смертью Йеллы. Удивительно: работаешь много лет, думаешь, такие вещи тебя не трогают, думаешь, что знаешь, каково это — терять людей. Целую планету потеряла, а всё равно невозможно к этому подготовиться. Зачем только Йелла туда полетела, на несчастный Эндекс?
— Я бы хотела, — это самый честный ответ, который Винтер может дать. — Но мочь и хотеть — разные вещи. Тут столько работы, и я знаю, что это звучит, как отговорка, но мы потеряли спонсора, Джейна пропала, и Лее тоже нужна поддержка.
Она вновь трогает его за запястье, проводит ладонью и переплетает свои пальцы с его. Своих детей она иметь не может, но дети Леи ей как родные, и пропажа Джейны — болезненный опыт и для нее тоже. Как будто недосмотрела. Уже давно не должна следить за ними — а все равно старые привычки не желают умирать.
— Там нужен ты. Я нужнее здесь. Ты знаешь, я всё равно не особо умею подбирать слова для таких разговоров. Я же ему скажу, что он зря там встал, кораблями на границе ее не вернуть и местью тоже, и ты только представь, как он вспружинит в ответ на такое давление. Лучше передай ему что-нибудь от меня. Соболезнования, — горечь в голосе, кажется, можно вдохнуть вместе со звуком. Последнее Винтер договаривает совсем тихо: — Хорошо, что ты прилетел, Тик.
Она поворачивает голову и утыкается носом ему куда-то между ключицей и шеей. На ее языке это почти как рыдать навзрыд. Но дышит Винтер спокойно, и слёз тоже нет. Просто сложно. Прощаться — и прощаться.

Тик звучит самую малость укоризненно, словно упрекает ее в недоверии его благоразумию, которое, пожалуй, единственное такое на всю Разбойную — почти нормальное. «Почти» потому, что действительно благоразумные от службы с этими летунами отказываются. Холодные пальцы скользят по ее шее. Винтер слушает чуть отстраненно, рассеянно. Она не хочет лететь еще и потому, что знает: если б прилетела, то уговаривать Веджа бы не стала. Все бы свои связи напрягла, чтобы отстранить его от командования, холодно и жестко, бескомпромиссно. Может, это ее ошибка. Может, наоборот, надо — надо полететь, напрячь связи, может, просто врезать ему по кореллианскому лицу, у них там, говорят, странные обычаи. Тик ведь не станет с ним жёстко. Тик с ним разговаривать будет, а разумные иногда простых слов не понимают.
Холодные пальцы. Такое странное ощущение. Она отстраняется, даже чуть отодвигается по краю кровати, и вдруг смотрит на Тайко внимательно. Сосредоточенно.
Не как жена.
Ловит руки его холодные, проводит большими пальцами по костяшками, переворачивает, гладит еще — хотя нет, не гладит. Ощупывает. Внимательными, чуткими пальцами, которыми она каждый его сантиметр знает, как должен ощущаться. Тик должен знать — память у нее отличная, да и на чутье она никогда не жаловалась. То, что прячется между слов, за напряженными паузами или неловкими движениями, читать тоже научена. И знать, когда ей недоговаривают — особенно.
На вопрос его глупый — конечно, они справятся — Винтер не отвечает. Держит его руки в своих твёрдо. Греет.
— Расскажи мне.
Улетел, значит, без предупреждения. Влип там, значит, в какую-то знатную передрягу. Не рассказал, но это ладно — Тик, наверное, иногда забывает, что ее взволновать — это надо постараться. Не умер? Вот и замечательно, с остальным можно разобраться. Но лучше бы он, конечно, рассказал. Прямо сейчас. Потому что передряга, способная Тайко Селчу — что у него с руками? — это такая передряга, о которой ей стоит знать.
Голос у Винтер спокойный. Лицо спокойное. Она знает, как смотреть, чтобы муж выложил ей всё.

Винтер опять не отвечает, только смотрит. Знает, что Тик расскажет, потому не торопит.
И тогда он рассказывает. И про то, что участвовал в той знаменательной миссии Разбойной, о которой все СМИ шумели еще неделю, и про то, что летал на дуэль с Веджем — но зачем? Ведж победил — но какой ценой? Винтер дёргает уголком губы: помолодел лет на тридцать Тайко явно не душой и телом, а своим благоразумием. Но порицать его решение сейчас смысла уже нет.
— Красиво — и больно? — Винтер вновь проводит большими пальцами по его рукам. — Тик, пожалуйста, скажи мне, что у твоих пиратов была нормальная бакта. Хотя бы колто. Что-нибудь получше пачки болеутоляющего, которую можно выжрать и забыть о боли на время.
Как ловко Тайко обходит эту тему — так же ловко Винтер возвращает его к ней и тычет носом. Знает она, как лётчики любят лечиться. Как ранен друг — так не выгонишь из медотсека, а как ранен сам — так не загонишь. Ей всегда казалось, что у Тайко с этим поменьше проблем, чем у прочих, но с другой стороны, всем порой что-то кажется такое, что никак не связано с реальностью. Зачем он вообще сунулся в эту дуэль?
Винтер могла бы сказать, что иначе не пустит его ни к какому Веджу, а загонит в медотсек и лично прицепит к постели, чтоб не дергался, пока меддроиды и врачи не сделают свое дело и не осмотрят его как следует. Но Тайко — мальчик уже давно взрослый, с ним такое не прокатит. Он, может, и не будет протестовать вслух, но есть вещи, которые просто нельзя делать с мужем. Мешать ему лететь к лучшему другу в беде — одна из них.
— Зачем ты вообще — ты же мог не откликаться. Тоже молодость вспомнить решил? Он узнал тебя? — вместо этого спрашивает Винтер, выбирая из кучи своих вопросов наиболее безопасные.

У него сейчас ничего не болит. Винтер не может сказать, что у нее отлегает от сердца: у Тика всегда были горячие, ну в крайнем случае теплые руки — даже если загнать его на Хот. Но она не хмурится, ничем не выдает свое беспокойство. Только на мгновение сжимает его ладони в своих и потом выпускает. У него сейчас ничего не болит, она сейчас все равно ничего сделать не сможет, потому что тут надо поговорить с кем-нибудь, кто соображает. Вместо этого лучше заняться его многострадальным шрамом. Она бы не удивилась, если тот уже стал настоящим, но нет — не стал. Она аккуратно проводит пальцем по шраму, гладит это его дурацкое «я пытаюсь найти адекватный аргумент» выражение лица. Точно не стал. Значит, можно снять.
— Кто-то мог.
Но надо быть потрясающим, фантастическим идиотом, чтобы убивать Йеллу Вессири-Антиллес. Ее, Лею, даже Миракс, даже Мару — еще ладно. Но Йеллу? Кому в Осколке это могло потребоваться? В этой галактике кто-то плохо знает героя двух войн, достойного носителя кореллианской крови, Веджа Антиллеса? Или, наоборот, знает чересчур хорошо.
Йелла отходит от Тайко к тумбочке, чтобы достать оттуда все необходимое для снятия грима. Ее коллеги и впрямь постарались. Даже наощупь шрам почти как настоящий. Если не искать специально — в жизни не подумаешь, что что-то с ним не так. А ведь он должен выдерживать контакт с водой, потом и пиратами. Винтер возвращается к Тайко и вновь присаживается рядом. Сперва она выкладывает из косметички на постель привычные вещи: кисточки, палетку теней, помады, — а потом вдруг выуживает откуда-то со дна тонкий пинцет и ручной лазер. Проверив, что тот работает, на своем запястье — кожа чуть краснеет, но это пройдет уже через пару минут — она трогает Тика за подбородок:
— Смотри на меня. Будет жечь, но потерпишь, большой уже мальчик, — и принимается за работу.
Процесс, в сущности, несложный, просто никто не удосужился проинструктировать Тайко, как это делать. Винтер же виртуозно подогревает края и затем пинцетом аккуратно соскабливает шрам. Чем-то напоминает снятие корки со старой раны, с той лишь разницей, что корку не приклеивают намертво специальным клеем, который, если уж схватится, то потом отстает только при весьма больших температурах. Работая, она продолжает задумчиво:
— Если ты сумеешь сделать так, чтобы Ведж не развязал войну до конца фестивальной недели, то я узнаю всё, что смогу. Не для всякой работы необходимо покидать базу. Головой не шевели, — Винтер на всякий случай придерживает Тика за подбородок, чтобы не вздумал кивать. — Если это кто-то конкретный, или хотя бы какой-то круг подозреваемых, то я бы не стала рассказывать о нем Веджу. Точно не пока у него в командовании ИЗРы. Но я могу рассказать об этом в РУНР, привлечь Лею. Между нами мы найдем, на кого надавить, чтобы они действовали активно и быстро, а не как обычно. Уверена, они там тоже не хотят, чтобы это разрослось во что-то большее.

Тик кривляется, словно ему лет восемь, но Винтер обращает на это не больше внимания, чем на дуновение ветра или иное погодное явление, которое нужно просто переждать. И действительно: стоит ей приняться за работу, как Тайко мгновенно успокаивается. Этим, наверное, альдераанцы и отличаются от кореллиан. Никакой уважающий себя кореллианин не может просто успокоиться по щелчку пальцев. Особенно если думает, что кто-то в Осколке решил избавиться от его жены.
Винтер все крутит в уме эту ситуацию, пока снимает с Тайко остатки пиратства и слушает. Что можно получить от смерти Йеллы? Кому она нужна, эта смерть? Если Винтер поймет, кто может быть потенциальными бенефициарами, она поймет, кто был если не исполнителем, то по крайней мере заказчиком. С этого и стоит начать. Расчертить всю схему в датападе и как следует подумать. Но это не сейчас, сейчас Тайко говорит с ней так, словно уходит в самый сложный вылет в своей жизни. Хотя нет, сложный был — когда он сидел на скамье подсудимых. Это полегче. Плохо. Но полегче.
— Я-то буду писать. И звонить буду. А ты, — она соскабливает с него остатки шрама и прячет некрасивые ошметки искусственной кожи в кулак. Смотрит серьезно, — комлинк свой не забудь где-нибудь. И не потеряй. И тем более не оставь специально. Я не хочу вдобавок к поиску убийц Йеллы искать еще и тебя. Обещаешь мне?
Голос у нее такой, как будто у этого вопроса только один ответ, и они оба его знают настолько хорошо, что можно и не отвечать.
— Что бы там ни происходило. Бластер в режиме стана или разговор с Пеллеоном, Кре’феем, хоть кем.
Винтер вглядывается в лицо Тайко еще несколько мгновений — не тревожно, а просто серьезно, как будто инструктирует юного разведчика, а не мужа — и поднимается с места, чтобы выкинуть ошметки шрама в мусорку. Странно, до чего легко один человек может стать другим, ничего особо в себе не меняя. Шрам, чуть другая манера вести себя — и вот ты уже пират. Снимешь шрам — и вежливый альдераанец, беспокоящийся за друга.