Лея заходит не сразу. Сначала она смотрит сквозь небольшое окошко в двери.
Виски неприятно, но привычно ноют — старость не за горами, возраст делает свое дело. Возраст — и бесконечная война, никогда не прекращающаяся, но иногда дающая передышку.
В одну из таких передышек Лея однажды умрет — она надеется на это; на то, что не оставит своих людей в самый разгар боя, осложняя их жизнь еще и несвоевременной смертью.
Или же — к тому моменту она все-таки успеет подготовить себе смену.
Не Эмилин, ни кого-то из старых времен, кого она знает, как облупленных, проверенных временем: и войной, и миром.
Никто не молодеет.
Выдох слетает тихий, почти неслышный. Привычно выпрямляется спина, и кажется, что с каждым разом — с каждым боем, на бумаге ли, на поле ли, — это дается все труднее.
Лея толкает дверь камеры. Кайло — Бен — не спит.
Что ж, на то и был расчет, верно?
— Здравствуй, Бен, — Лея находит в себе силы улыбнуться, пусть эта улыбка не несет в себе ни радости, ни тепла, а только бесконечную усталость.
Усталость — худшая из болезней.
В какой-то момент она ломает хребет.
Охрана остается за дверью.
Поговорить с собственным сыном, находящимся под воздействием медикаментов, она еще в состоянии сама.
— Не скажу, что рада такой встрече, — сев на стул, переплетает пальцы, немного наклоняет голову к плечу. — Ты повзрослел.
Дети взрослеют — а родители не молодеют.
Иногда Лея надеется только на то, что успеет приблизить мир — затишье — хотя бы немного. Чтобы те, кого она любит, кто уже приходит на смену ей и героям старых времен, не только родились, но и жили в мирное время.
И чтобы время это не кончалось.