То ли его разум отгораживался сам, то ли Сила, пресытившаяся смертями, пыталась вместить в себя эмоции и боль, оставленную убитыми — Корран не чувствовал ничего, кроме тяжёлого свинца в голове, будто собственные мысли были вплавлены в него и, чтобы они текли, их нужно было силой продавливать сквозь, одну за одной. Посадка при всём этом получилась мягкой, хотя и только на крепкую четвёрочку — его переворачивала с ног на голову необходимость посадить шаттл так, чтобы не раздавить ничьё маленькое тельце, распростёртое на площадке. Казалось бы, на войне они видели множество ужасов, разве могло мирное время их чем-то так пробирать до костей? Ещё как — разумные существа самые жестокие, и в худшие времена, как ни странно, не проявляют всей своей жуткой многогранности.
Даже издалека по ране, смертельной ране, было заметно, что она не от виброножа или бластера — толстая, тёмная корка, обугленная глубоко. Мощность учебных мечей не помогла здесь никому, хотя, может, даже стандартная мощность собственного меча тут не помогла бы тоже. Чтобы судить о произошедшем, надо было здесь быть — а их не было, чтобы не происходило, оно произошло здесь само, без их участия или неучастия. Сейчас опасность ушла вместе с жизнями юнлингов — мёртвая, во всех смыслах мёртвая тишина с этим звоном, как прямая линия сердцебиения на мониторе. В отличие от Солусара, Хорн, исходя из своего опыта в КорБезе, сначала смотрел вокруг, сейчас — смотрел и глазами, и Силой. То, что не увидит одно чувство, не пропустит другое.
— Не думай винить себя, что улетать не стоило — у нас не было шансов ничего предотвратить, — он погружается в течение потоков Силы, пожалуй, даже глубже, чем нужно было — хотя, если ищешь неизвестное, никогда не знаешь, как глубоко с головой следует занырнуть и где будет дно, — и случайно задевает разум Кама, предвосхищая его мысли. Он медленно поворачивает к нему голову, долго, задумчиво смотрит на него и сквозь него. — Живые важнее мёртвых. — это обычно так, но ему, наверное, следовало бы хоть попытаться пересмотреть подобные суждения, когда погибли дети, столько детей, ради будущего которых они вроде бы так долго сражались — за них куда больше, чем за себя.
— Пойдём туда, — зарево пожара видно легко — его видят глаза, привыкшие к явинской темноте и теперь легко различавшие любое пятно света, и Сила — дерево, трава, крохи жизни в земле тоже не хотят умирать в огне, обычно их боль не слышна, но если достаточно чутко слушать, то можно различить и их голоса. Его манит безошибочным компасом ещё слабая внутренняя тяга к огню, к рвущейся из него энергии — Хорн знает, что может оказаться в пламени весь, с головы до пяток, может только коснуться пальцем, и он не обожжёт, только заполнит каждую его клетку сумасшедшим количеством Силы, что противостоять ему вряд ли кто-то сможет, ни человек, ни камень. Кажется, это вполне действенный способ ориентироваться и ему следовало бы научиться им пользоваться, что очень кстати в диких джунглях, не злоупотребляя такими опасными трюками — он помнил о равновесии, и хоть формально ничего не нарушал, лишь преобразовывая, как двигатель превращает топливо в движение, всё равно боялся сам себя, пусть для развития приходилось класть ладони в костёр вопреки ужасу собственного инстинкта самосохранения, который помнил, что приходит не одна фантастическая мощь, и без того готовая его разорвать, но и болезненные щипки кожи первыми языками огня.