Хартер пишет письмо быстро, без черновика, одним выдохом, а потом долго на него смотрит, не видя букв. Почерк разборчивый, но неровный, нервный, острый. Переписывать красиво - только мучить себя: это не то письмо, которое будет долгие месяцы храниться в нагрудном кармане форменной куртки. Если бы она получила такое письмо, она бы порвала его на мелкие клочки, а потом эти клочки ещё на клочки, а потом ещё.
Но ведь лучше хотя бы так, чем молча? Она успокаивает себя только этим - лучше хотя бы так, - когда складывает из второго, чистого листа самодельный конверт и прячет в него письмо. На конверте уже аккуратнее и ровнее выводит имя и фамилию адресата - Тавет Калония. У неё нет других координат, у неё нет вообще больше никакой информации, даже знания о том, жив ли он, адресат.
С запечатанным конвертом в руках Хартер сидит ещё дольше. Можно просто отнести его Рэму - это быстро. Но… для него у неё тоже кое-что есть. Потрясающие новости, иначе и не назвать. «Знаешь, я думала пару месяцев и вот придумала». «Давай больше не будем делать вид, что я ничего не замечаю». Всё это звучит просто чудовищно. С чего она взяла, что зачем-нибудь ему нужна - до сих пор, или именно сейчас, или вообще?
И что она станет делать, если уже опоздала? Улетит завтра с Иблисом? Всё равно ведь не улетит. Даже если Рэм скажет, что ничего подобного не имел в виду, даже если предложит оставить всё как есть - всё равно она останется, ведь дело не только в нём. Но всё же, всё же в немалой степени - именно в нём.
Конверт жжёт руки и сердце колотится слишком нервно, пока Хартер ждёт позднего вечера. Как нарочно, народ на базе сегодня никак не уляжется и шатается по коридорам, а она тем временем всё никак не может решить, когда - и как - ей к нему идти. Надеть платье? Так у неё только одно, то, с бала. И макияж никак не ложится ровно, расползаются тени и осыпается тушь, так что в итоге она, психанув, решает не делать вообще ничего и идти как есть. В конце концов, какой только ни видел Рэм её за эти месяцы, и уже поздно думать о том, чтобы показаться ему лучше.
Ближе к полуночи становится потише, и Хартер решается дойти до его комнаты, уверенная, что он тоже ещё не лёг спать. Привычный путь сегодня ужасно долгий, по коридорам всё ещё кто-то бродит, но дороги назад уже точно нет - решено! - и в конце концов она всё же стучит в дверь комнаты Рэма. Или, вернее будет сказать, осторожно скребётся, как какой-нибудь новичок, которому страшно потревожить командира со своим дурацким, но неотложным делом.
Хотя ладно, именно такое оно у неё и есть - дурацкое и неотложное.

Услышав приглашение войти - довольно бодрое, кажется, она всё-таки его не разбудила, - Хартер приоткрывает дверь и сперва только заглядывает в комнату, всё ещё не решаясь начать этот разговор, хотя уже решилась, но потом с каким-то решительным отчаянием делает ещё половинку шага и заходит внутрь.
- Я письмо принесла, - начинает она с самого простого и самого неважного и достает из нагрудного кармана рубашки маленький самодельный конверт. Имя адресата прячется под пальцами, но она не прячет его нарочно: теперь уже это неважно. - А то утром всё опять завертится, забудем. А это… важное письмо.
Но Хартер совсем не думает об этом важном письме с той самой минуты, как его написала. Сейчас она смотрит на Рэма, смущенно и робко, и думает о том, каким уставшим он выглядит, каким долгим и трудным был для него этот день, и о том, что поэтому ей лучше бы выбрать какой-то другой вечер для всей этой своей откровенности.
Ей очень хочется его обнять.
И мысль о том, что сегодня, может быть, будет можно, спорит с мыслью о том, что сегодня, может быть, станет определённо нельзя – уже навсегда, и даже для дружеских объятий весь этот неловкий разговор станет преградой.
- Но не только письмо, - письмо она все-таки протягивает Рэму, сделав пару шагов от двери по маленькой комнате. – Ещё мне нужно сказать тебе… м-м… нет, мне нужно спросить у тебя одну важную вещь. Можно? – кажется, никогда она не выглядела перед ним такой смущенной.
Здесь, в Невисеке, она научилась и выглядеть, и вести себя старше своих двадцати. С Рэмом бывало по-разному: обычно она рядом с ним не боялась показаться напуганной, взволнованной или растерянной, но бывало и так, что именно в его глазах ей нужно было быть самой серьёзной, ответственной и уверенной. Но сегодня с ней творится совсем странное: то, что ей нужно ему сказать, хранится так глубоко, что для того, чтобы хотя бы посметь подумать об этом, ей приходится опустить все щиты и остаться той девчонкой с Рейты, которая никогда, никогда-никогда-никогда, никогда-никогда-никогда-никогда-никогда не вынесла бы всего того, во что они тут ввязались.

- Не переживай, если бы я решила кому-нибудь отрезать какой-нибудь жизненно важный орган, я бы не стала спрашивать твоего разрешения, - фыркает Хартер, отчаянно пряча за шуткой захлестывающую её неуверенность.
Впрочем, тут тоже есть свои нюансы: скорее стала бы, чем нет, без советов и подсказок Рэма ей никуда, и только тогда, когда до него совсем никак не добраться в короткий срок, ей приходится принимать решение самой.
Но ведь сейчас она уже приняла решение?
Хартер садится на краешек кровати и несколько последних, самых последних секунд перед своим уже придуманным вопросом не смотрит на Рэма. Потом осторожно придвигается к нему ближе, поворачивается и кладет руки ему на плечи, вернее - протягивает к нему ладони и касается его плеч кончиками пальцев.
- Можно я тебя обниму, Ретт? - всё-таки спрашивает она, почему-то понизив голос до шёпота и доверчиво заглядывая ему в глаза.
Ничто не мешало ей обнимать его, возвращающегося с какого-нибудь опасного дела, даже сегодня днём ничто не помешало ей его обнять в благодарность за то, что разрешил остаться. Вопрос, конечно, не об этом.
- И... и ещё, - по-прежнему касаясь его лишь слегка, Хартер немного подаётся вперёд. О том, что будет - что может быть - она старалась никогда не думать, запрещала себе представить их возможный поцелуй, ведь это неправильно. И вот вдруг она воображает себе это необыкновенно ярко, но всё ещё не решается высказать напрямик.

Ретт разрешает ей и сам обнимает её - и всё становится хорошо.
Отступают волнение, страх и неуверенность, которыми был наполнен сегодняшний день, остается только нежность, у неё так много нежности для него, так много любви, от которой она так долго отворачивалась, но в конце концов не смогла уйти. И хорошо.
Легчайшего прикосновения его губ ей так же мало, как мгновение назад ему - её рук. Хартер не спешит его отпустить - никто не зайдёт, прямо сейчас точно никто, ещё пять секунд, ещё три, ещё полвзгляда - и только прижимается теснее.
- А ты? - её тихий смех щекочет ухо Ретта. - Только представь себе это, командир сил самообороны бежал и скрывается на дворцовых уровнях, причина загадочного бегства пока не установлена...
Хорошо не отпускать его и болтать глупости. Хорошо - и удивительно - знать, что теперь можно поцеловать его в любой день. И прямо сейчас.
- Я закрою, - и всё-таки она не целует, а разнимает руки. В маленькой комнате от кровати до двери всего несколько шагов, но Хартер, словно стремясь ещё сократить их количество, тянется к замку, чуть до него не дойдя.
Тихий щелчок отделяет их ото всей базы.
Никаких срочных пациентов сегодня. Никаких внеочередных докладов патруля. Думая так, она даже тянется было к карману, чтобы отключить комлинк, но в последний миг отдёргивает руку, не решается. Если всё-таки что-то случится...
- А теперь, - Хартер возвращается к Ретту. Замирает напротив - почти вплотную, - ерошит его короткие волосы, теплыми ладонями касается лица: ей просто очень хочется к нему прикасаться, теперь, когда можно не избегать лишних неправильных прикосновений, теперь, когда все они правильные, - когда никто не ворвётся к тебе со срочным докладом, ты меня поцелуешь?

Оказывается, Ретт целуется так, как гоняет на спидере, как воюет, как живёт - пока хватает дыхания, всем собой, невероятно, как никто. "Как никто" - смешно подумать, у неё более чем скромная статистика для сравнения, но это неважно - такие у него головокружительные поцелуи, что Хартер влюбляется в него ещё чуть-чуть сильнее. Такие поцелуи, что можно почувствовать себя самой красивой и самой любимой. Такие поцелуи, что хочется ещё.
Она обвивает плечи Ретта руками, и его кожа под её пальцами горячая, она теснее прижимается к нему, и сердце стучит очень-очень быстро - её сердце или его?
- Ты... очень решительно снял футболку... - тихим смехом Хартер щекочет его ухо, потом чуть-чуть отстраняется, ладони её скользят от плеч Ретта к его груди и замирают у сердца. Ей немного неловко от того, что может быть дальше, - что обязательно будет дальше, потому что ей этого хочется, - и рубашка, застегнутая почти на все пуговицы, которая всё ещё остается на ней, только добавляет неловкости. - Мне тоже надо было надеть что-нибудь такое... чтобы решительно снять?
Она пробует быть смелее и увереннее. Пробует быть под стать ему, как и всегда: как когда они бок о бок мчатся по корусантским трассам, как когда бок о бок стоят у операционного стола. Хартер всегда тянется за Реттом, сначала - чтобы быть как он, потом - чтобы быть поближе, теперь...
Теперь - потому что можно быть ещё ближе.
Но рубашка эта...
И последняя - последняя ли? - неловкость.
И желание ощущать его горячие прикосновения на коже.
Чтобы хоть что-нибудь с этим сделать, чтобы не смущаться и быть такой, как Ретт, она тянется за новым поцелуем и, убрав ладонь от его сердца, расстегивает пару пуговиц.